В застывшем строю почти всех терзал вопрос, что же случилось. Версий, пока одевались, прозвучало много, но что же произошло на самом деле, не знал никто. В этот момент с улицы в коридор зашёл Филинов и побежал в комнату дежурного по училищу. Через некоторое время он пробежал обратно. Когда Филинов начал открывать входную дверь, я, тихо спросив разрешения у старшего портупей-юнкера Забелина, подбежал к старшему уряднику и быстро спросил:
– Дядька Игнат, что случилось?
– Александровский централ и пересылка взбунтовались! Всю охрану вырезали и постреляли. Сейчас под две тыщи вооружённых каторжан на Иркутск прёт! – успел эмоционально ответить мне Филинов и выскочил на улицу.
«Вот это номер! – изумленно думал я, возвращаясь в строй, где меня нетерпеливо ожидали юнкера. – В моем мире такого события вроде бы не было. Хотя это сейчас не важно. Что может сотворить толпа вооружённых уголовников, пускай даже не две тысячи, а двести зэков, я себе представлял очень хорошо. И в самом Иркутске чуть ли не каждый второй ссыльный. Это была жопа, с большой буквы!»
Глава 8
Бунт
Я встал в строй на своё место и тихо произнёс:
– Бунт в Александровском централе и пересыльной тюрьме. Охрану перебили. Каторжники идут на Иркутск.
Информация по цепочке тихой волной пошла по шеренгам влево и вправо, пока не достигла последних в строю. После этого строй юнкеров вновь замер монолитом.
«Что мне известно об Александровском централе и пересыльной тюрьме? – думал я, попеременно напрягая мышцы тела, чтобы они не застывали при стойке смирно. – В принципе ничего. Не интересовался этим вопросом. О том, какие сейчас армейские подразделения есть в Иркутске для отражения данной опасности, также информации практически не имею. Как-то не сложилось узнать за время учёбы, да и не до этого было. Единственно, что могу предположить, что наш конный казачий взвод юнкеров, вернее всего прикрепят к иркутской казачьей сотне».
Мои размышления прервались приходом офицеров училища. В клубах морозного воздуха в коридор вошёл начальник училища в сопровождении сотенного командира войскового старшины Химули и остальных обер-офицеров. Из комнаты дежурного по училищу появился сотник Головачев, который подал команду «смирно» и поспешил с рапортом к полковнику Макаревичу.
Выслушав рапорт, Макаревич, повернувшись к строю и не отнимая правой руки от среза папахи, произнес:
– Господа юнкера, по приказу генерал-губернатора Горемыкина личный состав училища приведён в боевую готовность для участия в подавлении бунта каторжан Александровского централа и пересыльной тюрьмы. Конный взвод под командованием сотника Головачева поступает в распоряжение сводного отряда иркутской казачьей сотни, под общим командованием войскового старшины Химули. Пешие взвода остаются в расположении училища до особого распоряжения генерал-губернатора. Вольно!
Отдав команду, полковник Макаревич повернулся к офицерам и произнёс:
– Господа офицеры, проследуем в мой кабинет для постановки задач.
После того как офицеры потянулись за начальником училища, строй юнкеров чуть расслабился. Воспользовавшись моментом, я повернул голову налево и тихо спросил юнкера Васильева, который стоял через одного человек от меня:
– Алексей, а каторжан в централе и на пересылке много может быть?
– Тимофей, – Васильев склонил голову вперёд, чтобы увидеть меня. – Я точно не знаю, но слышал, что централ рассчитан на тысячу каторжан первого разряда. Там в основном содержатся осужденные без срока, а в пересыльной тюрьме ещё больше народа содержаться может. Оттуда в основном дальше в Сибирь каторжников отправляют. На Нерчинскую каторгу и другие.
Юнкера в строю внимательно слушали наш диалог.
– А охраны там много было? – спросил я.
– К чему этот вопрос, Тимофей? – тихо спросил старший портупей-юнкер Забелин.
– Если каторжане охрану перебили, надо же знать, сколько им оружия в руки попало, – ответил я.
Тихий гул согласия с моим вопросом прокатился по строю.
– Точно не скажу, – ответил Васильев. – Надзирателей человек пятьдесят, а сколько солдат в конвойной службе, не знаю. Рота точно должна быть.
«Не слабо, – подумал я про себя. – Минимум сто пятьдесят стволов, а вернее всего, больше».
– Я интересовался историей Александровского центра и пересыльной тюрьмы, – раздался голос «хорунжего» Волкова, будущего или уже настоящего первого поэта Приамурья. – Если пригнали новый этап и прибыли команды, чтобы этапировать каторжан дальше, то и две роты наберётся.