По моему мнению, противник, попавший в такую засаду, может предпринять только следующие действия. Первый вариант – увеличить скорость движения, организовав огневой отпор, и попытаться выйти из зоны сплошного поражения. В этом случае противник с ходу попадает под удар «наковальни», а разгром завершает «молот», нанося удары с фланга по противнику. Тем более, если поразить лошадей в санях, которые рванут на прорыв, то можно закупорить тракт. По снежной целине особо не ускачешь. А если поразить лошадей в конце обоза варнаков, то получится классический огневой мешок.
Второй вариант у бунтовщиков – организовать оборону, принять бой и попытаться уничтожить засаду с фланга. Второй вариант обычно имеет место при существенном перевесе противника в огневой мощи сил и средств, как в нашем случае, при этом свои боевые порядки противник организует в сторону «молота». В решающий момент, когда силы противника связаны «молотом», «наковальня» наносит сокрушительный и неожиданный удар в тыл боевых порядков противника. Бежать по целине в сторону от тракта, где нет засады, значит умереть уставшим. Пулю не обгонишь.
Сотник Головачев, которому я нарисовал на снегу схему засады и рассказал о возможных вариантах наших действий и противника, принял её без каких-либо изменений. Разместил юнкеров вдоль балки, обозначил каждому сектора обстрела. Я раздал куски материи и показал, как лучше всего разместить на голове. Командовать «наковальней» оставил унтер-офицера с его отделением и ещё пятёркой юнкеров, сам разместился в середине фланговой засады. Спутанные лошади остались на дне балки, пережёвывая овёс из подвешенных торб. Оставалось только ждать и молить Бога, чтобы бунтовщики не пошли по реке Иркут.
Лежу в первой ячейке, которую оборудовал в корнях деревца, выкопав небольшой окоп в снегу. С другой стороны от ствола вторая позиция. Ещё через три метра третья. До всех можно добраться ползком через прорытые траншеи. Перед выходом из Тункинского острога получил разрешение от сотника взять с собой мой «Гевер 88», сотню патронов в пачках и ранец. Свою казачью винтовку отдал Васильеву, и патроны к ней. Его ствол остался в обозе. Дядька Игнат и остальные сверхсрочники училища, которые нас сопровождали, остались в Тунке.
Протёр холстиной затвор, убирая образовавшийся иней. Потом почистил все патроны, доставая их из пачек. Снарядил магазин. Остальные пачки сложил в подсумки. Холодновато, но полушубок, унты и тёплое бельё позволяли не стучать зубами. Тем более на дно ячеек положил нарубленного лопаткой лапника. Нашлась парочка низкорослых елей. Лежал и с легкой грустью вспоминал свой гибрид из шкур красного волка, который был у меня. Жалко, всё сгорело на хуторе. В нём было бы куда теплее. Время тянулось медленно. Но наконец-то вдали по тракту показалось пятно, которое, увеличиваясь в размерах, говорило о том, что идёт большой обоз.
«Кажется, нам повезло, – подумал я. – Сейчас наш длительный забег закончится. Надоела эта погоня. Надеюсь, что будем просто уничтожать этих зверей. Слава богу, в это время толерантностью и не пахнет. А насмотревшись всех тех ужасов, которые совершили бунтовщики, вряд ли у кого из юнкеров дрогнет рука. И сотник – наш человек! У него даже в мыслях не возникло, что надо выйти и предложить бунтовщикам сдаться. Команда от него была – огонь на поражение».
Я через целик и мушку отслеживал проходящих мимо меня каторжан. Скоро первые сани достигнут отметки, после которой мы откроем огонь. «Даже головной дозор вперёд не отправили, – подумал я. – Совсем нюх потеряли ребята». Ещё чуть-чуть, и можно стрелять. Я взял на мушку возницу десятых по счету спереди саней. Первые сани пересекли обозначенную Головачевым линию открытия огня. Выстрел! Возницу снесло из саней. Его тело упало между оглоблей, и сани остановились. Справа и слева от меня заговорили винтовки юнкеров. Огонь был убийственным.