Я слился со своей винтовкой в одно целое и долбил, как из пулемёта, пытаясь охватить, как можно больший сектор и, еле успевая менять пачки патронов, передёргивать затвор. Остановился только после того, как целей не осталось. Последних бил уже чуть ли не в упор, метрах в двадцати. Проверил подсумки. Осталось три пачки от двух десятков. "Семьдесят пять выстрелов. За тридцать убитых могу голову отдать. — Подумал я. — Сорок процентов пораженных целей. Обалденный для скоротечного боя результат".
Я, расслабившись, растянулся на лапнике и прижался горящей щекой и лбом к холодному прикладу винтовки, вдыхая запах сгоревшего пороха. Давно я так не стрелял. Спасибо, винтовочка, выручила. Могли нас смять каторжане. Ещё чуть-чуть и смяли бы. Очнулся от голоса сотника.
— Ермак, оглоблю тебе в…., - Головачев, застыв заиндевевшей фигурой надо мной, поперхнулся и продолжил. — Много видел хороших стрелков, но то, что творил сегодня ты…
Сотник снял с усов иней и лёд, откашлялся и продолжил:
— Теперь верю, что можешь, стреляя, буквы рисовать на мишенях. Спасибо, тебе. Если бы не ты, могли бы и потерпеть поражение.
— Ваше благородие, отбились и, слава Богу, — ответил я, вставая и попытавшись принять стойку смирно.
Сотник, ничего не говоря, сграбастал меня в объятия.
— На награду обязательно представлю, — прошептал мне на ухо Головачев. — Молодец! Спасибо тебе!
Пошли доклады от портупей-юнкеров. Отделались можно сказать легко с учётом трехкратного превосходства каторжан-бунтовщиков и хренового действия "наковальни". Двое убитых и пять человек раненых юнкеров. Мой "казак" Васильев, благодарю тебя Господи, остался жив. В ранце у меня было три комплекта перевязочных материалов. Использовал их для тех, кто, по моему мнению, мог выжить.
Не дай вам Бог, делать такой выбор. Перебинтовать того, кто, возможно, выживет и не сделать этого с тем, кого "списал" из живых. Впервые, за всю свою жизнь в этом мире попросил закурить. Затянулся папироской и ничего не почувствовал. Грамм бы двести неразбавленного спирта! Чувствую, и это не поможет. Всего полгода прожил с ребятами, а как тяжело их терять!
После оказания помощи, цепью двинулись к тракту, проверяя по пути убитых или раненых бунтовщиков. Заметив, как старший портупей-юнкер Забелин склонился над одним из лежащих каторжан и достал кинжал, выстрелил по телу бунтовщика на вскидку. На мой выстрел сбежались юнкера, которые были рядом, и подбежал, продираясь через сугробы, сотник Головачев.
— Что случилось? — спросил взводный.
— Ваше благородие, лучше будет, если все каторжане погибнуть от пуль. Не к чему резаные раны. Найдётся много защитников нашим борцам за свободу. Чтоб их черти жарили…
Головачев задумался, а потом выдал конкретный приказ:
— Живой, не живой, проверять стреляя!
Когда добрались до тракта, прозвучало еще пара-тройка выстрелов контроля. На дороге встретились с солдатами и юнкерами, которые были в "наковальне". Если юнкера имели бледный вид, то солдаты конвоя выглядели героями Советского Союза. Как же участвовали в уничтожении противника.
Я подошел к пшеку, который пытался организовать и, можно сказать, организовал атаку на засаду. Рядом остановился унтер, старший над отделением конвойных и, глядя на труп лет двадцати пяти-тридцати мужчины, во лбу которого было отверстие от моей пули, а затылка не было, произнёс:
— Дурачок! Ему оставалось два месяца до окончания ссылки! А теперь Юзеф Пилсудский — покойник! Зачем ему это надо было?
— Кто? — ошарашено произнёс я.
— Юзеф Пилсудский, он же Виктор, Мечислав и Зюк. Какие-то ещё есть клички. Хороший парень, но свёрнутый на Польше от моря до моря. За что и сидел.
"Неужели это будущий маршал Пилсудский — глава возрождённого Польского государства, основатель польской армии, победитель Тухачевского, — мысли в моей голове метались со скоростью пули. — Это что, я завалил автора конференции "Междуморья", которая должна была простираться от Чёрного до Балтийского моря, благодаря чему должно было избежать в Центральной Европе доминирования Германии или России. Охренеть… Кажется, история началась усиленно меняться. Я, что убрал с доски истории будущего диктатора Польши?!"
— А ты чего такой, как будто апостола или саму Богородицу увидел? — спросил меня унтер.
— Похоже, я раздавил бабочку…
— Бабочку? Зимой? Да ты шутник, однако!