«Она любит тебя, Ермак Тимофеевич! Она любит! Не потому ли не посмел ты сегодня, как прежде, дольше остановить свой взгляд на Ксении Яковлевне, стоявшей у окна светлицы?» — думал он, усевшись на лавку.
— Любит! — повторил он вслух.
Как много и как долго мечтал он об этом счастье, как недавно казалось ему оно несбыточной, радужной мечтой! И вот счастье далось ему! Она любит!
Вот отчего и недужится ей, бедняжечке, истомилось золотое сердечко ее, вот отчего и не отходит она от окна светлицы, из которого как на ладони виден поселок и его изба.
Бедная, бедная!
И Ермаку Тимофеевичу показалось, что теперь ему тяжелее не в пример, чем тогда, когда он любил ее один, когда не знал о взаимности. Тогда и страдал он один. Теперь страдают они оба. Она сохнет, терзается! И кто виной тому? Он, он один! Теперь он не в силах уйти от нее. Она должна быть его во что бы то ни стало! Она любит его!
Должна быть его! Легко сказать! Они не имеют права даже видеться друг с другом. Разве такая хоть и взаимная любовь — счастье?
Ермак Тимофеевич встал и быстрыми шагами заходил по избе.
«Бежать вместе с ней! — пронеслось в его голове. — Казны у него хватит для этого».
Ермак как раз остановился у творила с железным кольцом, ведшим в подполье, устроенное под избой.
Там, в этом подземелье, Ермак зарыл в землю большой кожаный мешок с серебром и золотом — хватило бы на их век!
Но куда бежать? Назад в московское царство? Но там ждет его пеньковая петля.
Вперед — за Каменный пояс? Но там неведомая пустынная страна, малонаселенная дикими кочевниками. Что ожидает их там, а особенно ее?
И Ермак Тимофеевич тряхнул головой, как бы выкидывая из нее самую мысль о бегстве.
«Меня любит старик и молодые Строгановы, — далее работала мысль Ермака. — Попытаться явиться самому за себя сватом?»
Он вдруг остановился и захохотал. Это был болезненно-горький хохот.
— Хорош, нечего сказать, женишок! — даже вслух, вдосталь нахохотавшись, произнес Ермак. — Дадут мне такой поворот от ворот, что и не опомнюсь. Молодец, на шее петля болтается, а он лезет в честные хоромы и свою залитую кровью руку протягивает к чистой голубке, коршун проклятый!
И он снова захохотал.
«Помочь хотел девушке, полечить голубушку, и то старик задумался, как допустить меня, окаянного, в ее светлицу честную, а вот Яшку-то, бывало, частенько зовут, потешал он ее и сенных девушек… — снова начал думать Ермак Тимофеевич. — Указывают, значит, чтобы знал свое место, а я еще в родню норовлю залезть… Затейник!»
Ермак горько улыбнулся.
«А все же как ни на есть, а надо бы повидаться с ней, хоть бы словом перемолвиться. Все со мной и ей авось полегчает… Может, вдвоем что и надумаем. Хитры девки бывают, ой, хитры. То придумают, что нашему брату и на ум не набредет… Но как увидаться? Домашу надо перехватить, коли она через Яшку засыл делала, так и сама, чай, не прочь будет покалякать со мной… Надо Парфена за бока».
Парфен был закадычный друг и приятель посланного гонцом в Москву Яшки.
Не успел Ермак Тимофеевич докончить своей мысли, как дверь в избу быстро, словно ветром, отворилась и в нее вбежала закутанная в большой платок женская фигура, плотно захлопнувшая за собой дверь. Ермак, ошеломленный неожиданностью, остановился как вкопанный посредине избы и устремил на вошедшую удивленно-недоумевающий взгляд.
Женская фигура сбросила платок с головы на плечи и быстро проговорила:
— Кажись, никто не видел меня.
Перед Ермаком Тимофеевичем стояла легкая на помине Домаша.
XVI
Внезапная мысль
Простившись с Яшкой, Домаша через несколько минут снова уже сидела в рукодельной за своими пяльцами. Подруги, посвященные в тайну ее отношений с отъезжающим в далекий путь Яковом, очень хорошо понимали причину ее двукратного отсутствия из светлицы и истолковали его только в том смысле, что она бегала проститься со своим дружком. Вопросов они ей не задавали и лишь исподтишка пристально поглядывали на нее, стараясь по лицу прочесть о впечатлении, произведенном разлукой с милым.
Но на этом лице они не прочитали ничего. Девушка была горда и скрытна. Никаким чувствам она не позволяла вырываться наружу.
— Экая бесчувственная! — решили те.