— Поведал, девушка, поведал, для того я и повидать-то тебя хотел, а ты на помине легка и шасть в дверь… — радостно заговорил Ермак.
— Значит, ты знаешь беду нашу?
— Какую беду? — не понял Ермак, тоже присевший на лавку рядом с девушкой.
— Как же не беда, коли нашей молодой хозяюшке не по себе, все недужится… Извелась она вся, исстрадалась, а все по тебе, добрый молодец… Уж коли сказал тебе Яшка, так мне таить нечего…
Ермак Тимофеевич схватился за голову.
— А уж как мне тошно, девушка! — почти простонал он.
— Тебе-то с чего?
— Люблю я ее ведь больше жизни. Так люблю, девушка, что и рассказать не могу… Опостылела мне и потеха ратная, оттого я остался в поселке сиднем сидеть, когда товарищи ушли с ворогом биться, да и сама жизнь без нее опостылела.
— Вот они дела-то какие деются… — развела руками Домаша. — А Семен Аникич послал еще тут к жениху грамотку…
— Не получить жениху этой грамотки! — вспыхнул Ермак.
— Как не получить? Ведь Яшка с ней в Москву гонцом поехал…
— Ведомо мне это, девушка, только едет он туда теперь без грамотки…
— Как так?
— Да так, отдал он мне ее, эту грамотку…
— Отдал? — испуганно переспросила Домаша.
— Да, отдал, неволею отдал, а не то бы прирезал я его в овраге…
И Ермак Тимофеевич подробно передал Домаше все уже известное нашим читателям о встрече с Яковом в овраге.
— Куда же он теперь, шалый, помчится без грамотки? — спросила Домаша.
— А поехал куда глаза глядят. Пусть прогуляется, небось долго не задержится, вернется и скажет, что ограбили его лихие люди… Казна у него останется, вам же пригодится, а боярин Обносков хорош будет и без грамотки…
— Ахти, дела какие вы с Яковом затеяли… Страсть! Как же теперь? Сказать мне про то Ксении Яковлевне?
— Конечно, скажи. Ей, чай, тоже не была бы по сердцу посылка этой грамотки…
— Куда там по сердцу… Скажешь тоже…
— Вот видишь… Так поведай ей, что изорвал я грамотку в клочья и в овраге в землю втоптал… Не даст-де Ермак ее, кралечку, никому, дороже она ему жизни самой… Вот что!
— Это-то я ей поведаю, только что далее-то будет, неведомо…
— Неведомо, девушка, неведомо! — согласился Ермак Тимофеевич, поникнув головой.
— То-то и оно-то…
— Повидаться мне с ней надо бы, — робко сказал Ермак.
— Ну, это, кажись, Ермак Тимофеевич, несбыточно. Антиповна зорко глядит.
— Я, кажись, вздумал кое-что, — заметил Ермак Тимофеевич.
— Надумал?.. Что?
— И даже уж закинул словечко Семену Аникичу…
И Ермак Тимофеевич рассказал Домаше о своем разговоре со стариком Строгановым относительно помощи, которую он мог бы оказать Ксении Яковлевне своим знанием целебных трав.
— А ты и впрямь знахарь?
— Выучила меня одна старуха! — уклончиво отвечал Ермак.
— Тогда, молодец, пожалуй, можно будет дело и оборудовать. Надо сказать Ксении Яковлевне, чтобы она уж совсем хворой прикинулась. Семен Аникич, в крайности, и пошлет за тобой.
— Это ты умно надумала.
— А ты что же думал, Ермак Тимофеевич, что у девки голова на плечах зря болтается?
— У многих и зря, — улыбнулся Ермак.
— Только не у меня и не у Ксении Яковлевны, — возразила Домаша.
— Так оборудуй это, милая девушка, а я буду в ожидании.
— Не сумлевайся, оборудую. Одначе мне пора, ночь на дворе.
Домаша взглянула в окно. На дворе действительно сгущались летние сумерки.
— Иди с Богом, девушка…
— Прощения просим, Ермак Тимофеевич.
И Домаша быстро выскользнула из избы.
Ермак остался один. Он был счастлив, как может быть счастлив человек мгновеньями. Луч надежды как-то сразу изменил всю картину, только что рисовавшуюся ему в мрачных красках.
«Чему это я радуюсь, — остановил он самого себя. — Еще, кажись, ничего не видно, как все обладится. Да и обладится ли?»
Эта отрезвляющая мысль заставила Ермака глубоко задуматься. Ему стало душно в избе. Он вышел на улицу.
Кругом было все тихо. Сумерки сгущались все более и более.
В избах замелькали огоньки горящих лучин. Ермак Тимофеевич полной грудью вдохнул в себя прохладный воздух северной степи, невольно поднял голову кверху и посмотрел на темневшие вдали строгановские хоромы. В заветном окне трепетно мелькнул огонек.
Быть может, теперь Домаша уже передала своей молодой хозяюшке о беседе с ним. Сердце Ермака трепетно забилось. «Что-то будет? Что-то будет?»
Он долго прохаживался по поселку. Огни в нем гасли один за другим, погас и огонек в окне светлицы Ксении Яковлевны. Ночь окончательно спустилась на землю. Ермак медленно пошел от своей избы по направлению к хоромам — ему хотелось быть поближе к милой для него девушке. Он шел задумчиво и уже был почти у самого острога, когда до слуха его донесся подозрительный шорох.