— Бабу?
— Да!..
И Ермак Тимофеевич подробно рассказал Семену Иоаникиевичу все, что уже известно читателям о захвате на месте битвы женщины, которая назвалась Пимой и Мариулой.
— Кто же она такая?
— Да говорит, что была еще в детстве вместе с отцом в полон угнана погаными, в жены ее насильно взял один и почти тридцать лет прожила она за Каменным поясом… По видимости, цыганка, но по-нашему говорит…
— А муж ее где?
— Убит… Это тот самый и был, который хотел поджечь хворост под острогом, да я подоспел и схватил его за шиворот…
— Он был уже около острога?.. — с любопытством спросил Строганов.
— Да. Один был подослан, остальные версты за две в лощине скрывались. Как только бы острог загорелся, они по этому знаку двинулись бы на усадьбу… Мне под ножом все это татарин и рассказал… Мы его прикончили и двинулись на нехристей. Случай спас…
— Действительно, Божий перст…
— Никогда я не выхожу к ночи из избы, а тут что-то потянуло…
Ермак Тимофеевич, конечно, не сказал, что именно потянуло его в эту ночь к хоромам Строгановых.
— А где же ваша полонянка? — спросил Семен Иоаникиевич.
— Да в поселке у нас пока.
— Пришли ее во двор, место найдется и работу дадим. Я прикажу…
— Это ладней будет, а то на что нам, в казацком быту, да баба, — сказал Ермак.
Наступило молчание. Ермак Тимофеевич приподнялся было с лавки, но Семен Иоаникиевич остановил его:
— Постой, Ермак Тимофеевич, дело у меня к тебе есть…
— Твой слуга, Семен Аникич… Что прикажешь?
— Просить тебя хочу.
— Это все едино… Что такое?
— Да насчет племянницы…
— Все недужится?
— Совсем извелась девка… Ни Антиповна, ни я ума не приложим, что с нею приключилось.
— Огневица, может?
— Нет, не горит и зноба нет.
— Что же с ней?..
— Не знаем! Сегодня и не вставала с постели. Лежит…
— Слаба?
— Слабехонька. Головы от изголовья поднять не под силу.
— Ишь как хворь-то осилила, — сказал Ермак Тимофеевич, с трудом удерживаясь скрыть готовую появиться на его губах улыбку.
— Извелась, совсем извелась девка.
— Жаль, жаль.
— Жалеть-то мало, а ты помоги, Ермак Тимофеевич.
— Поглядеть надо больную-то, — задумчиво произнес он и с тревогой посмотрел на Семена Иоаникиевича.
— Вестимо, незаглазно же пользовать… Можно и сейчас подойти к ней.
— Погоди, Семен Аникич, торопиться некуда.
— Так сам, чай, знаешь пословицу: поспешишь — людей насмешишь.
— Ну, как знаешь…
— Я пойду подумаю, травок отберу подходящих и через час приду сюда, тогда веди меня к больной. Да и ее приготовить надо, а сразу-то испугается, может худо быть…
— Да она уже про то, что позову я тебя, ведает. Уж ты помоги, Ермак Тимофеевич. Век не забуду.
Старик Строганов встал и поклонился в ноги Ермаку Тимофеевичу. Тот вскочил:
— И что ты, Семен Аникич, кланяешься, себя утруждаешь! Я и без того рад помочь твоей беде, люблю тебя душой, люблю и почитаю вместо отца.
— На этом спасибо. И ты мне, молодец, полюбился.
— Благодарствую, Семен Аникич.
— Не на чем, от души говорю, от сердца.
— То-то и дорого… А пока прощенья просим.
Ермак Тимофеевич встал и низко поклонился Семену Иоаникиевичу.
— Через час буду.
Ермак вышел из горницы Строганова. Голова его горела. Он нарочно сослался на необходимость подготовки для начала лечения девушки, которую исцелит — он понимал это — одно его присутствие. Но надо было отдалить минуту свидания, чтобы набраться для этого сил.
Ермак быстро дошел до поселка, прошел его весь взад и вперед, на ходу отдал приказание отвести полоненную казаками женщину во двор усадьбы и сдать на руки ключнице, вошел в свою избу, вынул из укладки мешок с засохшей травой, взял один из таких пучков наудачу, сунул в чистый холщовый мешочек и положил в карман. Затем сел на лавку, посидел с полчаса и пошел в строгановские хоромы.
XXI
В опочивальне
В горницу Строганова Ермак Тимофеевич вошел спокойный, холодный, всецело вошедший в роль знахаря. Ожидавший его Семен Иоаникиевич тотчас повел гостя в светлицу.
Сильно билось сердце у Ермака Тимофеевича, когда он переступил порог первой комнаты, занятой рукодельной. Сенные девушки, сидевшие тихо за своими пяльцами, разом встали, почтительно поясным поклоном поклонились обоим. Они прошли рукодельную, следующую горницу и очутились у двери, ведущей в опочивальню. Семен Иоаникиевич тихонько постучался. Послышались шаги, и дверь отворила Антиповна. Увидав хозяина в сопровождении Ермака, старуха вздрогнула и попятилась, однако отворила настежь дверь и произнесла шепотом: