На пороге она столкнулась с шедшей к своей питомице Антиповной и довольно сильно толкнула ее.
— У, егоза, глаз, што ли, у тебя нету… — проворчала старуха, но девушка уж была на своем месте за пяльцами.
Антиповна вошла во вторую горницу и подошла к Ксении Яковлевне, с которою уже, поздоровавшись, разговаривали дядя и Ермак Тимофеевич.
— Ну что, касаточка, несильно тебе недужится? — спросил первый.
— Теперь полегчало… Попоили меня травой, я и заснула. Крепко спала, встала здоровой…
— Ну уж где здоровой… — заметил Ермак Тимофеевич. — Благо на ноги-то встала и то, слава тебе, Господи.
— Уж подлинно слава тебе, Господи… — вмешалась в разговор подошедшая Антиповна, — и тебе слава, Ермак Тимофеевич. Прими от меня, от старухи, поклон низкий.
И Антиповна в пояс поклонилась Ермаку.
Тот ответил ей тем же.
— Не по заслугам мне кланяться, нянюшка…
— Уж про то знаю я, добрый молодец… Виновата я перед тобой мыслию… Вчера дала себе клятву повиниться перед тобою, коли нашу кралечку на ноги поставишь… Вот и винюсь теперь… Прости меня, старую.
— Бог простит, нянюшка Лукерья Антиповна, — отвечал Ермак Тимофеевич, снова кланяясь поклонившейся ему Антиповне.
— Попользуй ее еще чем ни на есть, хворь-то остальную выгони… — молящим голосом произнесла старуха.
— Попытаемся с Божьей помощью… Позвольте правую ручку, Ксения Яковлевна, — обратился он к Строгановой.
Та, вся зардевшись, протянула ему руку. Ермак бережно взял ее, точно держал сосуд, до краев наполненный водою. Он подержал ее лишь несколько мгновений и выпустил, случайно взглянув в лицо девушки. Их взгляды встретились. Это было лишь одно мгновение, которое было для них красноречивее долгой беседы: в нем сказалось все обуревающее их взаимное чувство.
Ни Семен Иоаникиевич, ни Антиповна не уловили этого взгляда.
— Поить надо еще денек травкой, — сказал Ермак Тимофеевич после некоторого раздумья. — Не противна она тебе, Ксения Яковлевна?
— Нет, ничего, горько немножко, — тихо отвечала она.
— Медком можно подсластить али вареньицем, — заметил он.
— С медком она вчера и пила ее, — вставила слово Антиповна.
— Вот и поите, как пить захочет, так глоточек, другой и сделает… Она трава пользительная. А завтра видно будет, я понаведаюсь.
И он снова бросил чуть заметный взгляд на девушку.
— До свидания, Ксения Яковлевна, здорова будь! — отвесил он ей поясной поклон.
Девушка отвечала ему наклонением головы.
— До свидания, моя касаточка! — сказал Семен Иоаникиевич и поцеловал племянницу в лоб.
Ермак вышел, Семен Иоаникиевич последовал за ним. Они прошли рукодельную, поклонившись вставшим с своих мест сенным девушкам, и вышли из светлицы.
— Что скажешь, Ермак Тимофеевич? — спросил Строганов. — Как она, по-твоему, выздоравливает.
— Бог даст поправится, Семен Аникич, не тревожь себя, время надо, сам, чай, знаешь, хворь-то в человека четвертями входит, а выходит щепоточками.
— Это правильно.
— То-то и есть… Полечим, Бог даст, вылечим.
— Вылечи, Ермак Тимофеевич, вылечи, век тебе этого не забуду, всем, чем хочешь, награжу, чего ни потребуешь. Одна ведь она у меня племянница-то. Люблю я ее…
— Понимаю я это, Семен Аникич, понимаю. Сам пользовать вызвался, надо уж вылечить.
— Повторяю, век не забуду… Чем хочешь награжу, — повторил Строганов.
— А как я, Семен Аникич, награду-то большую потребую? — вдруг сказал Ермак Тимофеевич.
— Для тебя — любую награду, — серьезно ответил Семен Аникич.
— Так помни это, купец! Знаешь, чай, поговорку: «Не давши слова — крепись, а давши — держись»…
— Знаю, знаю, ведь не пустишь, чай, меня по миру с племянниками и племянницей, — шутливо сказал старик.
— Зачем по миру пускать? Не жаден я до казны-то, — ответил Ермак Тимофеевич. — Да что зря болтать? Надо сперва хворь-то из девушки выгнать…
Они дошли в это время до дверей горницы Семена Иоаникиевича. Ермак поклонился ему в пояс:
— Прощенья просим пока.
— До завтрева.
— Завтра понаведаюсь.
— Дай я обойму тебя…
И Семен Иоаникиевич обнял и троекратно поцеловал Ермака Тимофеевича и скрылся за дверьми своей горницы. А Ермак Тимофеевич направился к выходу во двор и вскоре очутился в поле. Тут он только вздохнул полной грудью.
Хотя сегодня он был менее смущен, чем вчера, и уже освоился с тем притворством, которое должен был напускать на себя, но все же ему, привыкшему делать все напрямик, было тяжело это. «Может, Бог даст, и действительно все уладится, согласится Строганов!» — мелькала в голове его мысль.