— Не дело ты, девушка, затеяла, — сказала она после продолжительной паузы.
— То есть как это?..
— Да так… Какая же тебе пара Ермак Тимофеевич?.. Красавице этакой, богачке. Да и что скажет братец Максим Яковлевич?..
— Он согласился еще раньше дяди. Ермак сказал о том…
— Ишь ты, все как сговорились. Но ведь в том твоя воля, девушка?
— Известно, моя.
— Так чего же ты петлю-то на шею себе захлестываешь?
— Что ты, няня!
— Давно я твоя няня, — с сердцем сказала старуха. — Оттого-то и режу тебе в глаза правду-матку. Никто тебе не скажет того, что я скажу. Так и знай, а теперь слушай…
— Слушаю, няня.
— Ермак человек вольный. Какой он муж? Волк он.
— Как волк? Что ты, няня!
— Известно, волк, так и Семен Аникич надысь сказал, что волк он.
— К чему же он это?
— А к тому, что хотела я ему сватать какую ни на есть из твоих сенных девушек, да и брякнула о том Семену Аникичу, а он мне в ответ: Ермака-де оженить нельзя, так как он волк, сам говорил мне. Как его ни корми, он все в лес глядит.
— Но дядя не знал того…
— Чего он не знал?
— Что он любит меня…
— Знал ли он про то или нет — не ведаю, только вот его сказ какой был.
— От меня он в лес не захочет…
— Все, Ксюшенька, до поры до времени. Мужик-то полюбит скоро, да не споро.
— Он говорит, что никогда никого не любил…
— Язык-то без костей.
— Я верю ему.
— Эх ты, простота! Долго ли провести тебя и вывести… А все я, старая дура, виновата.
— В чем же?
— А в том, что не соблюла тебя. На Домашу негодную положилася. Смерть не люблю-де этого Ермака, — в уши она мне нашептывала. А это она мне глаза отводила, вас покрываючи. Уж подлинно и на старуху бывает проруха. Подожди, задам я ей ужо…
— Ты, няня, на нее не гневайся, ведь это она для меня старалась.
— Уж и постаралася…
— А так было бы лучше, когда бы умерла я?.. — с упреком сказала Ксения Яковлевна.
— Уж не знаю, Ксенюшка, что и сказать тебе… Может, и лучше бы…
— Так-то ты меня любишь?..
— Люблю-то я тебя, Ксюшенька, как мать родная… Только не говори ты мне об этом, не расстраивай сердце мое. И дядя и братцы есть у тебя. Коли отдают они тебя на погибель, их дело, родное, да хозяйское, не мне, холопке, перечить им в чем-либо. Только бы выгнала я в три шеи Ермака и из хором и с земли…
Ксения Яковлевна вспыхнула и встала быстро с лавки.
— Ты, нянька, говори да не заговаривайся… Люблю я тебя, благодарю тебя за любовь твою, заботы и ласки, но обидеть жениха моего нареченного не дам, так и знай.
Щеки девушки пылали румянцем, глаза метали искры, все лицо выражало сдерживаемый гнев. Антиповна никогда не видала ее такой. «Вся в отца, тоже кипяток был», — подумала она.
— Так и знай! — повторила девушка.
— Прости меня, старуху, сорвалось. Слово ведь не воробей, вылетит — не поймаешь.
— Я напредки говорю, не о нынешнем…
— Напредки не буду. Делайте как знаете… Я, видно, и впрямь из ума выжила, ничего не пойму ровнехонько.
— Да и понимать нечего, — отвечала молодая Строганова. — Чем Ермак Тимофеевич хуже других?.. Что атаман разбойников был, так нужда в разбой-то гонит да неправда людская, волей никто не хватится за нож булатный… Нашел здесь правду, сел на землю, смирно сидит, всех нас охраняет, недавно спас от кочевников… Далеко до него любому боярину, и красив, и умен, и храбр, и силен…
Девушка, видимо, говорила все это отчасти со слов Ермака Тимофеевича, успевшего всю свою прошлую жизнь оправдать перед своей будущей женой.
— Ин будь по-твоему, — согласилась Антиповна.
— Известно, по-моему, коли я правду говорю, — заметила Ксения Яковлевна. — Крикни-ка мне Домашу.
Старуха молча вышла, качая головой и что-то ворча себе под нос.
VIII
Семейный совет
Семен Иоаникиевич Строганов, выйдя из светлицы, прямо отправился в свою горницу и приказал Касьяну позвать к нему племянников. Максим Яковлевич и Никита Григорьевич тотчас явились на зов своего дяди. Оба они, вошедши в горницу и усевшись на лавки, увидали по лицу Семена Иоаникиевича, что случилось что-то необычное.
Максим Яковлевич догадался, но Никита Григорьевич, не посвященный еще в семейную тайну, спросил:
— Что с тобой, дядя?
— Ничего, поговорить мне надо с вами, дело одно обсудить важное…