— А хоть бы об Ермаке.
— Что гадать-то об нем? Крошит он теперь, чай, нечисть на обе корки, вот и все. Скоро, чай, и назад воротится.
— Это как еще сбудется…
— Да уж поверь мне.
— Верю я тебе, а все же погадать бы я не прочь.
— Хорошо, я прознаю про Мариулу-то.
— Когда?
— Да хоть сегодня же. Антиповна с ней в дружестве.
— Ну!
— Верно слово. Сколько раз видела их вместе, душевно так беседуют.
— А Мариула-то что делает?
— В прачках она.
— И не скучает?
— Чего же ей скучать?..
— Чай, все же к своим привыкла.
— Не любит она их, сказывают.
— А ты с ней не говорила?
— Не видала даже путем. Я в людскую избу-то забегаю в год раз по обещанию. Да она, бают, дикая… Только с Антиповной да еще кой с кем и беседует, а то все молчит или песни про себя мурлыкает, да и песни-то непонятные…
— Не нашенские?
— Нет. Сказала: разведаю…
— И раньше тоже сказывала.
— Да раньше-то тут такое пошло, что не до нее было, а кроме того, я мекала, что она не надобна.
— Нет, очень надобна… — вздохнула Ксения Яковлевна.
— Теперь уже сделаю, покойна будь.
Полонянка оказалась старательной и прилежной бабой, молчаливой, но услужливой, «сурьезной» — как говорила о ней Антиповна. Кроме своего прачечного дела, она взяла на себя и уборку прачечной избы, в одной половине которой помещалась сама прачечная, а другая, разделенная на несколько горниц, и кухня служили жильем для прачек.
Мариула заняла самую маленькую горенку с половиной окна и жила в ней одна. Эту горенку определила ей Лукерья Антиповна сперва в силу того, что остальные прачки вначале сторонились своей новой товарки, которая столько лет прожила с нечистью. Что она там делает одна в своей горенке? Этот вопрос интересовал всех ее товарок, и самые любопытные из них поглядывали за нею.
— Ничего она, родимые, не делает, как есть ничего, — говорили они остальным.
— Как так?
— Да так… Сидит на лавке, уставившись в одну точку, и не шелохнется.
— Что же это она?
— Не ведаем.
— Видно, поврежденная…
— Повредишься среди нечисти-то…
— И какое ее там житье было, любопытно бы доведаться…
— Да как ты у нее доведаешься, когда она молчит как чурбан какой, — возмущались любопытные.
Беседовала Мариула по душе действительно с одной Антиповной, но старуха тоже не была словоохотлива, а потому никто не знал, о чем их разговоры. Заметили только, что после первой продолжительной беседы Лукерья Антиповна стала смотреть на Мариулу очень ласково.
— Чем ни на есть, видно, обошла цыганка нашу Антиповну, — толковали на дворне. — Ни к кому так она не приветлива.
— Видно, рассказала ей что-нибудь жалостное…
— Наврала, чай, с три короба.
— Зачем врать! Чай, и впрямь жизнь ее среди нечисти была невеселая…
— Какое уж там веселье.
— Може, мучили ее, тиранили.
— Все может быть…
— А может, и крест сменять на идола принуждали.
— От нехристей все станется.
— И не поймешь, стара ли она или же в средственных летах… Лицо моложавое, а волосы седые, силища-то во какая, так корчаги и ворочает.
— Поседеешь с горя-то…
— Еще как поседеешь, родимая.
Такие высказывались предложения прачками и другими дворовыми женщинами о полоненной цыганке.
Домаша, исполняя поручение Ксении Яковлевны, в тот же день после обеда — разговор их происходил утром — отправилась в прачечную избу. Прачки предавались послеобеденному сну.
Девушка очутилась перед дверью горенки Мариулы. Прежде чем отворить ее, она перевела дух. Сердце у нее сильно забилось. Ее охватил какой-то чисто панический страх. Наконец она, пересилив себя, приотворила незапертую дверь.
День был солнечный. Яркие лучи дневного света проникали в пол-окна каморки полонянки. При этом ярком освещении горница поражала своей чистотой, вытесанный и чисто вымытый стол и лавка положительно блестели.
На одной из лавок сидела Мариула с устремленным куда-то вдаль взглядом своих черных, не потерявших девического блеска глаз, составлявших разительный контраст с седыми прядями волос, выбивавшихся из-под головной повязки. Домаша некоторое время смотрела на сидевшую из полуотворенной двери, затем открыла эту дверь совсем и вошла в горницу.
Мариула не пошевелилась. Она, видимо, не слыхала и не видала вошедшей, хотя взгляд ее, казалось, был устремлен на нее.
Девушку взяла оторопь. Первою мыслью ее было бежать назад и устроить посещение Мариулой светлицы через Антиповну. Но она продолжала стоять перед глядевшей на нее, но не видевшей ее цыганкой. Она чувствовала себя совсем окаменевшей. Ноги не повиновались ей. Оставалось заставить Мариулу увидеть себя.