— Нина, скажи, к тебе, наверное, кто-нибудь подбивал клинья, пока я был в армии?
— Мне как-то все равно. Ты же видишь, я ждала тебя.
— И за два года ни разу никто не проводил до дому?
— Я ведь сказала тебе. Ты так спрашиваешь, как будто в чем-то меня подозреваешь. Какой ты, все-таки!
— С чего ты взяла? Ничего я не подозреваю… Просто так спросил. — Его голос звучал безразлично: ни дружески, ни враждебно. — Неужели никто из наших пацанов не приставал к тебе со своей дружбой? В это трудно поверить.
— Они же все почему-то боятся тебя, знают, наверное, что ты можешь морду набить. Тем более мне никто не нужен. А для приставания тоже надо повод дать. Больше не спрашивай меня об этом.
— Почему?
— Так…
Эрудит улыбнулся.
— Мне же надо как-то высказать свою ревность, а то подумаешь, что разлюбил.
Он сделал шаг, опустился на колени, взял ее ладони и, глядя снизу вверх, трогательно улыбнулся. Нина посмотрела на него.
— Чему ты улыбаешься?
— Улыбаюсь? Я и не заметил.
— Вспомнил что-нибудь забавное?
— Нет. Просто радуюсь, что мы с тобой снова вместе.
— Только твоей заслуги в этом нет, — просветлев, искренне сказала девушка. — Мог бы понять меня. Думаешь, мне тогда не обидно было. Если бы ты знал, как это обидно…
— Видишь? Ты опять за свое.
— Что значит: «опять за свое»? Что ты хочешь этим сказать?
— Я хочу сказать, что сейчас снова поссоримся.
— Ах, вот как? Тебе понравилось мучить меня.
Эрудит не понял, шутит она или всерьез, так грустны были ее глаза. Ему показалось, что она вот-вот расплачется, поэтому произнес:
— Я соскучился по тебе. Сильно, сильно.
Нина какое-то время молчала, осознавая смысл сказанного. Казалось, она повторяет про себя его слова. Затем сжала его пальцы и улыбнулась. Эрудит встал и, глядя в лицо, которое от ее милой и такой доверчивой улыбки стало еще очаровательней, ласково поднял ее с табуретки, обнял и стал беспрерывно целовать. Она тоже обвила руками его шею. Силы внезапно оставили ее, и она зарыдала, зарыдала так, как будто все дни и месяцы горькой разлуки внезапно превратились в одно большое горе. Эрудит ощущал соленый вкус слез на ее губах.
— Ну, хватит, всю зацеловал, — улыбнувшись сквозь слезы, произнесла она. — Я пойду.
Эрудит оделся и пошел ее провожать. По пути он рассказал, что сейчас готовится к вступительным экзаменам и примерно в течение месяца они пока не смогут встречаться. Нина запротестовала, разговорившись и осмелев, выразила свое недовольство:
— Ты сам не ам, и другим не дам. Если я тебе не нужна больше, так и скажи.
Но ему удалось убедить ее. Рассердившись и обидевшись, она все-таки смирилась. А после, продолжая, как и в предыдущее время, обливать ночами свою подушку безутешными слезами, сильно об этом сожалела.
х х х
Эрудит не обманул Нину, он действительно готовился к экзаменам, только причина отсрочки их встреч под луной была, конечно же, не в этом. Теперь занятия для него стали всего лишь хорошим поводом каждый вечер видеться с Настей. Всякий раз она угощала его чаем. Не желая быть иждивенцем, он приходил к ней то с пачкой чая, то с печеньем или кульком сахара. Ничего другого в магазине не продавалось, разве что макароны. Но ходить на свиданье с макаронами…
В этот раз он шел к Насте с пачкой грузинского чая и плоскогубцами. У Насти на сапоге разошлась «молния», и она попросила отремонтировать. Было зябко, ветрено. Но Эрудит даже не замечал ненастной погоды. Кто обращает внимание на холод или ветер, когда, еле дождавшись вечера, нетерпеливо спешишь к своей ненаглядной? Тогда всякая погода — благодать. Подходя к Настиному дому, он обычно немного волновался. И теперь ощущал такое же чувство. Настя встретила его в легком желтеньком халате с большими пуговицами и очень большим вырезом на груди. Под ним белела прозрачная блузка: «Вот хорошо, желтый цвет успокаивает. Вероятно, с этой целью она его и надевает», — подметил он, с трудом оторвав взгляд от выреза на груди.
— Hello!
— Hi! Сейчас мы будем писать друг другу короткие записки, — сходу начала хозяйка, радостно улыбаясь.
— Нет, давай сначала отремонтирую сапог.