— Хороший сосед в очереди тот, который стоит сзади.
— Правильно, — ответила ему женщина, — а хорошая соседка та, которая стоит спереди.
Меж ними сразу же завязалась беседа. Ветеран сначала узнал, чего дают. Потом гневно рассказал о том, что с пяти часов утра простоял в очереди за молоком, и зря. Не досталось ему.
— Как же? Вам должны давать молоко без очереди, — поддержала его соседка.
— Нам пули в лоб без очереди раздавали на фронте. Мне одна досталась в ногу. А молоко без очереди дают только тем, у кого грудные дети. Раньше там другая торговала, у нее на всех хватало, а эта в бочке оставляет для своих. Хотел я ей в рожу сунуть бидоном. В следующий раз точно суну.
— Ой, молоко-то у них, одно название, пополам с водой, — успокоила его соседка. — Лучше на рынке купить, пусть дороже, зато настоящее.
Протягивая через прилавок руку с покупкой к недосягаемой продавщице, женщина в ондатровой шапке вздумала скандалить.
— Ты мне не тот размер подала, — неистово надрывалась она. — Мне надо двадцать седьмой, а ты двадцать пятый всучила.
— Надо говорить, а не мычать, — отреагировала продавщица. — Иди отсюда! — Быстро пересчитав монеты и бросив их куда-то вниз, добавила: — Хамка!
Скандальная женщина не успокаивалась. Тогда продавщица выхватила из ее рук носки и швырнула ей в лицо другие.
Со второго этажа повалили неудачливые покупатели, им чего-то не досталось. Потные лица их выглядели безутешными. В это время девушка с тяжелой сумкой в руке, стоявшая за носками, не выдержала и вышла из очереди.
— Не хватало еще торчать тут целый день, — проговорила она сама себе, пробираясь сквозь толпу.
Эрудит поспешил на ее место.
— Здесь девушка стояла, — сказал он. — Я вместо нее.
Народ поверил и не прогнал его.
Тут в руках продавщицы откуда-то появилась коробка шоколадных конфет.
— Мари-ин, раздваивая букву «и», протянула она, — иди-ка сюда.
Марина — продавщица из соседнего отдела — долго ждать себя не заставила. Она бросила на полку рубашку, вышла из-за прилавка и, ретиво отшвыривая локтями покупателей, пробилась к обладательнице коробки. Вытирая руки о халат, дважды провела ими по своим бедрам, взяла двумя пальчиками шоколадную конфету, сунула ее в рот и тут же облизала пальцы. То же самое сделала и лютая продавщица. Пробуя конфеты на вкус, они, одинаково закатив глаза, жевали их, причмокивали и одновременно разговаривали.
— Мой козел вчера опять нажрался как свинья, — сказала лютая продавщица. — Им на мясокомбинате премию выдали к Восьмому марта, теперь всю неделю праздновать будет, сволочь, пока трястись не начнет.
— Твой хоть пьет, да мясо домой несет, а от моего дурака ни копейки не дождешься. Вот достался: ни рыба, ни мясо. Никогда денег нет, а на водку — находит. Теперь вот с кумом схлестнулся, оба не просыхают. Если б я не торговала, не знаю, как бы и жили. Эх, и завидую я на твоего, уж такой он пронырливый, прямо повезло тебе.
— Чужой муж всегда лучше, — с удовольствием причмокнув, подметила лютая.
— Не правда, что ли?
— Пожила бы ты с ним, я б поглядела. Зря говорить не буду, тащит домой все живым и мертвым, без мяса не сидим. Зачем же я за него выходила? Но гадина, каких свет не знает. Пока трезвый — слова не вытянешь, и делает все, что не заставлю. А как в рот попадет — становится бешеным, ничем не угодишь. Страх один. Не дай бог, оторвется пуговица или увидит, что посуда грязная. Вот уж орет, мама дорогая! А я назло ему ни к чему не прикасаюсь. Сроду не люблю ни пуговицы пришивать, ни гладить, ни посуду мыть. Дура, что ль? В служанки к нему не нанималась. Пусть орет, быстрей подохнет. У них вся порода такая. Ненавижу их всех, особенно мамашу его. Вот уж ведьма тоже, никогда довольной не бывает. Напоет ему, напоет, что я и неряха, и руки у меня не тем концом приставлены, он потом напьется и прыгает вокруг меня, как блоха, весь из себя выходит. А свекрови — вместо цирка. Ты не поверишь, один раз пришла к нам, и начала примеры приводить, как она за своим мужем ухаживает: и рубашечки она погладит, и утром покормит его, и сигареты, видишь ли, купит. Это она намекала, мол, вот такой настоящая жена должна быть. Я слушала, слушала, обозлилась, схватила ее за волосы и выволокла на улицу, все космы повыдергивала. На всю жизнь запомнит, как учить меня. Я сама научу кого хочешь. Пусть скажет спасибо, что дрыном по хребту не огрела, а могла бы, за мной не заржавеет. С тех пор она близко к нашему дому не подходит. Как бы еще этого козла от друзей отвадить, чтоб не пил, да не дурел. — Она затолкала в рот конфету, облизала пальцы и, вздохнув, задумчиво сказала: — Видать, на роду мне написано — терпеть. — И в ее закатившихся глазах появилась несказанная грусть.