И я её нашёл.
На периферии праздника, у самой атаманской избы, под козырьком, где жались рейтары из личной охраны Орловского, стояла знакомая фигура.
Григорий.
Он не орал. Он даже шапку не снял по-человечески, так, лишь приподнял для виду. Он стоял, ссутулившись, спрятав руки в рукава, и смотрел на нас.
На его рябом, хитром лице не было ни радости, ни скорби. Там была работа мысли. Холодный, скользкий расчёт. Я физически ощущал, как в его голове крутятся конформистские шестерёнки, выстраивая новые схемы. Он уже прикидывал, как встроиться в новую властную вертикаль. Кому подлизать зад, на кого настучать, где урвать кусок пожирнее. Старая «крыша» в лице Орловского протекла основательно, и крыса искала новую нору.
Наши взгляды встретились. На секунду. В его глазах мелькнула злоба — та самая, нутряная, замешанная на зависти и страхе. Он быстро отвел взгляд, сделал вид, что поправляет кушак, и растворился за спинами рейтар.
«Не ушла угроза, — щёлкнуло у меня в голове. — Змея просто свернулась кольцами и ждёт. Сейчас мы заняты стройкой, ранеными, выживанием. Но ты ведь, тварь, ударишь. Обязательно ударишь в спину, как только мы расслабимся».
Поэтому и оставлять его здесь, рядом с раненой Беллой, рядом с юнцами, за спины которых он прятался во время осады, рядом с хозяйством… Нет. Это недопустимый риск. Нужно принимать меры.
— Ну что, атаман, — фон Визин подошёл к Максиму Трофимовичу, опираясь на свой импровизированный костыль. — Имя дали, должности раздали. Пора и мусор выносить.
Ротмистр кивнул головой в сторону избы, где засел Филипп Карлович.
— Пора, — согласился Максим, и лицо его окаменело, стало как высеченное из камня. — Негоже барину в осаде сидеть, когда война кончилась. Только попусту харчи проедает.
Мы двинулись к избе делегацией. Ударный кулак новой власти. В центре — атаман Максим. По бокам — мы с Остапом, два есаула. Чуть позади — Захар, чей вид с протезом внушал ужас похлеще любого приказа. Рядом с ним — Бугай. И, конечно, Карл Иванович фон Визин. Его присутствие было ключевым. Орловский мог плевать на казаков, но с ротмистром, представителем регулярной армии и аристократии, ему придётся считаться.
Охрана на крыльце напряглась. Андрей, старший рейтар Орловского, положил руку на эфес, но, увидев Захара и сурового Бугая, маячившего за нашими спинами с обломком оглобли (он с ней теперь, кажется, спал), благоразумно убрал руку.
— К барину мы, — бросил Остап. — Отворяй.
Андрей помялся, глянул на фон Визина, тот лишь бровью повёл — мол, исчезни. Охрана расступилась.
Мы вошли в горницу.
Здесь пахло лавандой, воском и застарелым страхом. Орловский сидел за столом, пытаясь изображать бурную государственную деятельность — перебирал какие-то бумаги. Увидев нас, он вскочил, опрокинув чернильницу. Пятно растеклось по столу черной кляксой.
— Господа… — пролепетал он. — Я… я как раз готовил донесение в Войсковой Приказ… О нашей победе…
— Оставь перо, Филипп Карлович, — прервал его фон Визин. Голос ротмистра был сухим и официальным, как приговор трибунала. — Не трудись. Мы сами отпишем.
Орловский нервно оправил кафтан.
— Что это значит? Я наказной атаман! Я здесь власть! Вы не имеете права врываться…
— Власть — это тот, кто народ защищает, барин, — тихо сказал Максим Трофимович. — А тот, кто за щеколдой прячется, пока его людей режут — тот не власть. Тот трус и обуза.
Я шагнул вперёд, поигрывая перначом.
— Филипп Карлович, тут такое дело, — начал я, включив режим «вежливого коллектора». — Народ волнуется. Стены разрушены, жрать нечего, раненых полная изба. А у вас тут палаты просторные, место занимают. попусту. Да и вид у вас, скажем прямо, слишком цветущий для нашего траурного мероприятия. Раздражаете вы людей. Как бы беды не вышло.
Орловский побледнел.
— Вы мне угрожаете? Бунтом угрожаете? Я — государев человек!
— Вот и езжай к государю, — веско сказал фон Визин. — Прямо сейчас. Собирай пожитки, бери свою охрану — и в Москву или куда хочешь.
— Но я… Я должен… — забормотал Орловский.
— Вы должны исчезнуть, — отрезал ротмистр. — По-хорошему. Пока казаки вас на вилы не подняли. А ежели надумаете в Москве жаловаться, что мы вас тут притесняли…
Фон Визин сделал паузу и подошёл к столу вплотную, нависая над чиновником.
— То мы, Филипп Карлович, тоже бумагу напишем. Все мы. И я, и Максим, и есаулы подпишут. Напишем, как вы в погребе сидели, как командование бросили, как панику сеяли. И как честь дворянскую в нужнике утопили. Поверьте, моему слову нам, большинству, поверят быстрее, чем вашим слезам.