Гений, мать его. И ведь поверят. В Разрядном приказе бумагу любят больше, чем правду.
К слову, после отъезда «отверженных» началась великая жилищная ротация, напоминавшая игру в музыкальные стулья, только вместо стульев были избы.
Максим Трофимович, кряхтя и перекрестившись перед образами, перебрался в атаманскую избу. Теперь это была его ставка. Остап, как верная правая рука, занял бывшее обиталище Максима. Фон Визин со своими старшими рейтарами остались временно в избе есаула — их, как гостей и союзников, трогать не стали.
А ко мне пришел Бугай с вопросом:
— Батя Семён, а тебе куда вещи перетаскивать? В лекарской-то тесно, да и дух там… специфический. Может, сруб какой освободим?
Я покачал головой.
— Нет, Бугай. Я остаюсь.
Мне не нужны были хоромы — в этом времени я стал менее привередливым. Моя маленькая каморка при лекарне стала для меня чем-то вроде капитанского мостика. Здесь, под боком, был Прохор со своими склянками, здесь были раненые, за которыми нужен глаз да глаз. Здесь была Белла, которая медленно, но верно шла на поправку. Да и переезд — это лишний хаос, а хаоса мне и так хватало.
Острог Тихоновский больше не напоминал военный лагерь. Он напоминал гигантскую стройплощадку, где-то между возведением пирамид Хеопса и советской ударной пятилеткой.
Мы запустили конвейер.
Глина. Солома. Навоз. Вода. Немного золы для снижения растрескивания.
Эти пять элементов стали основой нашего мироздания.
Часть плаца была огромным цехом под открытым небом. Казаки, закатав штаны до колен, стояли по щиколотку, а то и глубже, в пепельно-бурой, чавкающей жиже. Картина была эпическая: суровые воины, рубившие турок, теперь с остервенением месили грязь ногами, исполняя какой-то дикий, первобытный танец.
— Эй, навались! — орал бригадир замеса. — Соломы подкинь, жидко пошло!
Я выстроил процесс по всем законам бережливого производства.
Кузнец Ерофей и плотник Ермак стали моими стахановцами. Я не знал, когда они спят. Ерофей, чёрный как чёрт, метался между кузней, где правил лопаты и ковал скобы, и стройкой, где орал на нерадивых каменщиков. Ермак, весь в опилках, как в снегу, сбивал новые формы для кирпича, строгал стропила, подгонял рамы.
— Семён, дай людей! — хрипел Ерофей, перехватывая меня на бегу. — У меня горн стынет, а тут кладку повело!
— Бери рейтар, — командовал я. — Карл Иванович дал добро. Немцы парни толковые, к порядку приученные.
И ведь работало. Московские рейтары, поначалу смотревшие с подозрением на нашу возню с глиной как на нелепицу, втянулись. Скука — страшная вещь, а тут хоть какое-то развлечение. Да и понимали они: зимовать под открытым небом никому не улыбается.
Когда первые стены из самана поднялись в полный рост, недоверие начало таять.
Я помню момент, когда мы закончили первый экспериментальный курень. Стены в полтора кирпича, густо обмазанные всё той же глиной. Крышу крыли камышом.
С камышом у меня, кстати, случился приступ паники. Вот честное слово.
Я стоял и смотрел, как мужики вяжут плотные снопы и укладывают их на скаты под крутым углом. Технология вечная, надёжная. Такая крыша стоит лет двадцать, не течёт, держит тепло. Но тут мой мозг, перегруженный обрывками знаний из прошлой жизни, подкинул мне картинку…
«Триатомовый клоп. Ласковый убийца. Переносчик болезни Шагаса. Живет в тростниковых, соломенных крышах и глинобитных стенах. Ночью падает на спящего, кусает возле губ. Поцелуй смерти».
Меня прошиб холодный пот. Я представил, как мои казаки, спасшиеся от ятаганов, дохнут от укусов мелких тварей.
«Стоп. Выдохни, Семён», — одернул я сам себя. — «Где Trypanosoma cruzi, и где мы? Это Южная Америка. Мексика. Бразилия. Там тепло и влажно. А у нас тут Дикое Поле, зима минус двадцать и ветра такие, что клопа сдует вместе с крышей. Нет здесь этой дряни. Максимум — обычные блохи, но с ними мы полынью договоримся».
Спасибо, YouTube. Спасибо, канал Discovery. Вы сберегли мне нервную систему.
Когда Лавр, один из самых главных скептиков гарнизона, первым зашел в готовый курень, на улице стояло пекло. Солнце жарило так, что воздух дрожал над степью.
Лавр постоял внутри минуту. Пощупал стену. Вышел обратно, щурясь на свет.
— Ну? — спросил я, вытирая пот со лба.
— Прохладно, — буркнул он. И потом добавил с уважением: — Гм… Как в погребе, только сухо. И дух… землей пахнет, чистотой. Не прелостью.
Это была победа. Саманный кирпич, пропитанный солнцем, работал как термос. Днем держал прохладу, ночью отдавал тепло.