— Немец — мужик умный. Он видит не кафтан, а суть.
Я снова лег на спину, увлекая её за собой.
— Мы тут не просто стены строим, Белла. Мы тут жизнь новую лепим. Свою. По своим правилам. Без Орловских, без московских дьяков, без старых пыльных указов. Тут сейчас — чистое поле. Что посеем, то и пожнем.
— И что ты сеять собрался? — она положила голову мне на грудь, слушая сердце.
— Порядок, — ответил я серьезно. — И достаток. Хочу, чтобы в этих краях не выживали, а жили. Чтоб дети на хуторах бегали не голоштанные, а сытые. Чтоб баня была в каждом дворе. Чтоб вшей не было.
Она хихикнула.
— Опять ты про вшей. Главный враг твой.
— Стратегический противник номер один, — подтвердил я. — Победим вошь — победим весь мир.
Мы замолчали. Свеча наконец догорела, фитиль утонул в жидком воске, и комната погрузилась в мягкую темноту, разбавляемую лишь лунным светом из маленького слюдяного оконца.
— Семён… — её голос прозвучал совсем тихо, почти шепот.
— А?
— А ты правда… не бросишь? Если вдруг… ну, не атаманом станешь, а… по-другому повернется?
Я сжал её крепче. Так, что, наверное, даже рёбра могли бы захрустеть.
— Я, Белла, уже один раз «умер». Там, в поле, когда проснулся и потом батю Тихона приволок. А потом его ещё и хоронил, опустошённый. В Волчьей Балке, в Чёрном Яре, в осаде нашего острога кое-как умудрился выжить. Я уже бывалый. Мне бояться нечего. От трудностей бежать, сверкая пятками, не стану. Я тот, кто идёт к трудностям напролом во имя цели. Так что не дождешься. Я теперь, как тот клещ — вцепился, зубами не оторвёшь.
Она молчала минуту, потом завозилась, устраиваясь удобнее, щекой на моем плече.
— Ну, тогда ладно, — сказала она сонным, умиротворенным голосом. — Тогда строй свой сруб, есаул. Большой строй. Чтоб всем места хватило. И детям… тоже…
Последнюю фразу она произнесла так тихо, что я не был уверен, услышал я её или придумал.
Но сердце моё, этот ненадежный насос, вдруг пропустило удар и застучало с удвоенной силой, отбивая в ребра ритм какой-то совершенно новой, незнакомой мне раньше мелодии. Мелодии, в которой не было звона сабель и свиста пуль.
Я лежал в темноте, слушая дыхание спящей женщины, и чувствовал себя самым счастливым человеком в этом безумном XVII веке.
А завтра… завтра будет новый день. Будет стройка, будет гигиена, будет Захар со своим крюком и вечно насупившийся, но работящий Бугай. Но это будет завтра.
А сейчас была только ночь, покой и тепло родного человека рядом. И этого было чертовски достаточно.
Глава 8
Прошло несколько недель. Для истории — мгновение, чих. Для нас — целая эпоха.
Острог Тихоновский больше не напоминал пепелище, на котором кучка оборванцев пытается договориться со смертью об отсрочке. Теперь это был укреплённый пункт. И выглядел он, скажем прямо, странно для Дикого Поля, но чертовски внушительно.
Вместо хаотично разбросанных землянок и полусгнивших срубов теперь стояли ровные ряды серых приземистых куреней. Саман, высохший под степным солнцем до звона, приобрел цвет голубиного крыла. Стены толстые, в полтора локтя, прохладные даже в самый злобный полдень.
Я шел по центральной «улице» (если так можно назвать утоптанную дорожку между рядами), и душа моя, истосковавшаяся по порядку, пела.
Никакой соломы, валяющейся под ногами. Никаких помоев, выплеснутых за порог. Дренажные канавы, проложенные вдоль стен, работали исправно, уводя влагу в отстойник.
Из открытого оконца (со сдвинутой ставней) ближайшего куреня донесся довольный хохот. Я заглянул внутрь.
Окошки, кстати, — отдельная песня. Традиционно натянули бычьи пузыри, но в этот раз аккуратно. С чувством, толком, расстановкой, под моим контролем. Свет они пропускают мутный, желтоватый, но тепло держат отменно, и муха не пролетит. Ну, а стекла у нас, понятное дело, не было. Стеклянные окна — дело царских палат да боярских хором; в остроге о такой роскоши и думать неприлично.
Внутри сидел десяток Петрухи — то, где раньше десятником был Остап. Мужики расположились на новых нарах.
Ермак, наш плотницкий гений, превзошел сам себя. Вместо того, чтобы спать на полу вповалку на вонючих шкурах, казаки теперь спали на деревянных помостах, приподнятых над землей. Под ними — рундуки для добра. Сверху — тюфяки, набитые свежим сеном с чабрецом.
— Ну, как оно, братцы? — спросил я, спросил я, опираясь на нижний брус оконца.