Петруха обернулся, расплывшись в щербатой улыбке.
— Да как у Христа за пазухой, батя-есаул! Спина не ноет, клоп не кусает. Вчерась дождь был, так мы даже не проснулись. Сухо! Раньше б плавали, а теперь — баре.
Я кивнул и двинулся дальше.
Сырая глина, смешанная с навозом и соломой, превратилась в камень. Монолит. Я помнил скепсис в их глазах, когда заставлял месить эту жижу ногами. Теперь в этих глазах читалось уважение к технологии. Казак — народ практичный. Если ему тепло и сухо, он любую инновацию примет, хоть из навоза, хоть из золота.
Впереди показались наши надёжные ворота.
Здесь мы с Ерофеем и Захаром (который теперь вникал во всё фортификационное с дотошностью маньяка) поработали на славу.
Пролом, кстати, где полегла треть гарнизона в ту страшную ночь, мы не просто законопатили. Мы возвели там «слоёный пирог». Двойной ряд частокола из обгоревших, но крепких бревен, а между ними — плотная засыпка из камней и земли. Такую стену ядром не возьмешь — она вязкая, пружинит. А подкоп под неё вести замучаешься — камни посыплются на голову.
Я вышел наружу.
— Глубже бери! — рявкнул Захар на молодняк, копающийся во рву.
Сотник стоял на краю вала, его крюк хищно поблескивал на солнце. Он теперь редко улыбался, но дело своё знал туго.
Ров мы углубили на полметра и сделали его профиль «зубастым». А на дне, скрытые под мутной водой, которая набралась после дождей, и в густой траве на склонах впереди, лежали они. Мои любимцы.
Ежи.
Мы их перебрали, выправили погнутые шипы, подточили и разложили по новой схеме. Теперь это было не сплошное минное поле, а лабиринт.
— Тропы помните? — спросил я, подходя к Захару.
— Ночью разбуди — проползу, — буркнул он, не оборачиваясь. — И десятников своих гоняю. Каждый знает, где ступить можно, а где ногу насквозь прошьет. Для чужого здесь смерть, для своего — дорога.
В этом была суть. Крепость не должна быть тюрьмой для защитников. Мы должны иметь возможность выйти на вылазку, ударить и уйти обратно. Если враг сгоряча ринется следом — его встретят шипы.
— Семён!
Я обернулся. Ко мне, прихрамывая, но уже без костыля, шел Карл Иванович фон Визин.
— Достойно, есаул. Весьма достойно.
Карл Иванович фон Визин поглаживал усы, в которых всё ещё путалась вездесущая степная пыль. Мы вместе сделали полный круг внутри и снаружи по периметру обновлённого Тихоновского острога. Ротмистр лично, со свойственной ему немецкой дотошностью, «проинспектировал» каждый узел обороны, каждый стык в частоколе и каждую бойницу в новой саманной стене. Дружественная оценка бывалого вояки, так сказать.
Солнце клонилось к закату, и серые стены под его светом темнели, становились резче очерченными — зрелище суровое, но уже без прежней безнадёги.
— Если бы все пограничные гарнизоны так ставились, у нас бы бед не было, — продолжил он, глядя на ровные ряды заострённых кольев во рву. — Обычно как? Приедешь в крепость — а там плетень гнилой, свиньи через вал ходят, а воевода пьяный спит на полатях. А у тебя здесь… Порядок.
В его устах это прозвучало как высшая награда. Выше любого ордена.
— Стараемся, Карл Иванович, — ответил я сдержанно, не позволяя себе расплыться в довольной улыбке. — Жить-то хочется. А жить хорошо — хочется вдвойне.
Фон Визин хмыкнул, перенося вес на здоровую ногу.
— Жить… Это верно. Мои рейтары, кстати, уже не так рвутся в Москву. Говорят, тут кормят сытнее, чем в полку, и баня… О, эта баня, великолепно! За неё тебе отдельный поклон. Европа, конечно, просвещённая, но мыться там так и не научились толком с римских времён.
Он помолчал, глядя на степь, которая начинала темнеть.
— Вскоре выступаем, Семён. Указ есть указ. Надобно в Разряд отписать, что рубеж держится. Да и Орловский, верно, уже наговорил там лишнего — пора его россказни поправить донесением от лица служилого человека при должности.
Мне стало немного грустно. С этим немцем мы прошли через ад. Он был профи. Не задавал лишних вопросов, когда я предлагал безумные идеи вроде диверсии против вражеских пороховых запасов или «ежей». Он просто брал и делал.
— Жаль, — честно сказал я. — С вами было спокойнее.
— Спокойствие — это роскошь, есаул, — он протянул мне руку. — Вы выстояли. И не просто выстояли — вы стали крепче. Железо закалилось. Теперь главное — не дать ему заржаветь.
Мы пожали друг другу руки. Крепко. По-мужски. Без лишних сантиментов, но с тем глубоким уважением, которое рождается только под огнём.
Новые стены у нас были. Оружие — трофейное и своё — имелось (хотя запасы боеприпасов к нему оставляли желать лучшего). Люди — костяк, обросший новобранцами, которых мы с Бугаём набрали по станицам, — тоже были.