— Именно, — кивнул я. — Именно так строится империя. Сначала — из глины и навоза. А потом — из стали и золота.
Я повернулся к ней и подмигнул:
— Ну что, хозяюшка? Пойдём, глянем на нашу добычу? Там ведь сало привезли, и говорят, что во рту тает.
Жизнь продолжалась. И она, чёрт возьми, мне нравилась.
Глава 9
Минуло три дня, и на закате четвёртого я стоял на верхней площадке нашей новой дозорной вышки, всё ещё пахнущей смолой и свежей стружкой, и смотрел, как солнце падает за горизонт, словно раскалённый пятак в копилку степи, а длинные тени от острога ползут по траве.
Степь в этот час обманчива. Она кажется мирной, почти ласковой, укрытой золотисто-багряным одеялом. Но я знал: это одеяло колется. Там, в низинах и балках, может сидеть кто угодно — от волка-одиночки до татарского разъезда.
Тихий шорох за спиной заставил меня обернуться. Это была Белла.
Она поднялась по крутой лестнице легко, почти бесшумно. На ней было новое платье — яркое, красное с золотой каймой, сшитое ею самой из тканей, приобретённых на первом торжище обновлённого Тихоновского острога. В черных волосах блестели монисто. Она больше не напоминала ту бледную тень, что лежала в моей каморке некоторое время назад, восстанавливаясь после ранения. Жизнь вернулась в неё полным, бурлящим потоком.
Она встала рядом, опираясь локтями на перильце, и тоже посмотрела вдаль.
— Красиво, — тихо сказала она. — И страшно.
— Страшно только тем, кто не знает, куда смотреть, — ответил я, накрывая ее ладонь своей. Рука была теплой. — А нам ведомо, куда взор держать: знаем свою сторону, свой путь и своё дело, и идём к нему не вслепую, а с умыслом твёрдым и сердцем стойким.
— Тоже верно… Ты гордишься, Семён? — она повернула голову, и в ее глазах отразились последние лучи заката. — Тем, что построил? Тем, что создал?
Я скользнул взглядом по внутреннему двору. Ровные ряды саманных куреней, дымок из трубы бани, блеск железа у кузни, где Ерофей все ещё что-то доделывал, несмотря на поздний час. Впрочем, как и всегда.
— Гордость — чувство опасное, Белла. Расслабляет. Я скорее чувствую… тихую радость от того, что людям от моего дела легче. Знаешь, как плотник, что вбил гвоздь по самую шляпку — и уже видит, как стена новой детской пристройки держится крепче, как будущей зимой будет теплее детям. Да только стен тех ещё ставить и ставить, и гвоздей впереди без счёта.
— Ты никогда не успокоишься, — усмехнулась она, прижимаясь плечом к моему боку. — Тебе всегда мало. Турка отбили, стены поставили, торг наладили… А ты всё глядишь туда, где степь с небом сходится. Будто ждешь кого или чего.
— Не жду, — честно ответил я. — Готовлюсь. Мир, Белла, это не состояние покоя. Это просто перерыв между драками на перезарядку пищалей.
Она нахмурилась игриво, чуть отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх.
— Эй! А жить когда, Семён? — тихо спросила она. — Всё готовиться да сторожить… А как же радоваться тому, что уже есть? Вот этому вечеру, теплу, тишине?
Я улыбнулся, подыгрывая, как Фродо в той картинке: «Ладно уж, храни свои секреты», нежно провёл ладонью по её щеке, чувствуя её тепло.
— Радоваться — надо, — сказал я спокойно. — Только радость крепче держится там, где есть опора. Я и радуюсь, Белла. Этому двору, этим стенам, тебе рядом. Потому и готовлюсь. Чтобы то, что имеем, завтра не стало пеплом.
Я кивнул в сторону степи.
— Мудрость жизни — в том, чтобы день сегодняшний держать ладно, дабы завтрашний лёг под руку, как верный конь.
Снизу послышалось тяжелое сопение и глухой стук сапог по ступеням. Кто-то решительно, но с трудом штурмовал нашу высоту.
Через минуту над настилом показалась голова, а затем и сам Карл Иванович фон Визин. Ротмистр тяжело дышал, прихрамывая. Лицо его раскраснелось, насколько это можно было разглядеть при тусклом, коптящем свете факела рядом с нами, и по виску стекала струйка пота. Раны, полученные при осаде острога, всё ещё давали о себе знать. Но немец был упрям, как тысяча чертей.
— Фух… Высоковато, — выдохнул он, вытирая лоб платком. — Высоко забрались, есаул. Чуть легкие не выплюнул, пока лез.
— Зато вид какой, Карл Иванович, — я подвинулся, давая ему место рядом с нами. — Вся степь как на ладони.
Фон Визин отдышался, оперся обеими руками на перильца и долго молчал, глядя на восток.
— Да… — наконец произнес он. — Вид достойный. И крепость у вас теперь… Настоящая твердыня. Не чета тому курятнику, что был при моем приезде.
Он помолчал еще, теребя ус.
— Я поднимался не видами любоваться, Семён. Дело есть.