Фон Визин подошёл ближе.
— Это правильно, — кивнул он. — В Москве слово весит целое состояние. Ты, Семён, удивительный человек. Я давно за тобой наблюдаю. В бою ты дикий, как татарин. В стройке — расчётливый, как немецкий инженер. А сейчас…
Он помолчал, разглядывая меня.
— Из тебя бы вышел неплохой посол, — заключил он неожиданно. — Язык у тебя подвешен, а разум остёр не хуже, чем у иного приказного крючка. Ты умеешь менять шкуру, есаул. Ловкач. Полезный талант.
— Нужда научит и лапти плести, и с царями говорить, — гордо отчеканил я.
Фон Визин хмыкнул.
— Это верно. Но совет тебе дам, Семён.
Он подошёл совсем близко, понизив голос, словно мы были заговорщиками.
— Когда будешь говорить с Ларионом Афанасьевичем… смотри ему не в глаза, а в переносицу. Чуть выше глаз. Это старая хитрость. Человек думает, что ты смотришь прямо и открыто, но ты не давишь на него взглядом. И руки…
Он кивнул на мои руки, которые я сейчас нервно сжимал в кулаки.
— Руки держи спокойно, на виду. Не тереби пояс. Не прячь за спину. Спокойствие — признак правды.
— Спасибо, Карл Иванович, — искренне сказал я. — Учту.
— И ещё, — он хитро улыбнулся. — Если спросят, откуда ты такой умный выискался… ссылайся на нас. На меня. И на покойного Тихона Петровича. Мол, старые служаки уму-разуму научили. Не бери на себя слишком много славы мудреца. Пусть думают, что ты просто хороший ученик. У нас любят смышлёных учеников, но боятся самородков.
Я с этим был полностью согласен.
— Добро. Застегни портки и пойдём к костру, есаул, — хлопнул меня по плечу ротмистр. — Каша стынет. А московские дела… они подождут до Москвы.
Мы вернулись в лагерь. Бугай уже разливал варево по мискам, и запах гречки с копчёным салом перебил все мои тревожные мысли.
Я ел молча, глядя в огонь. В голове, как кирпичи в стене, аккуратно укладывались новые слова…
Глава 11
Незаметно для нас степь начала меняться, словно переворачивая невидимую страницу и выводя новые декорации.
Бескрайняя, ровная как стол скатерть, по которой мы катились, как бильярдные шары, вдруг пошла складками. Земля вздыбилась холмами, изрезалась глубокими оврагами и балками, поросшими кривым кустарником. Прямой обзор, к которому мы привыкли, исчез. Теперь за каждым бугром могло прятаться что угодно — от стаи волков до десятка злых татар.
Это давило на нервы.
Я чувствовал, как меняется настроение отряда. Рейтары фон Визина, до этого ехавшие расслабленно, перешучиваясь и покуривая трубки, собрались, насторожились. Смешки стихли. Головы в железных шишаках всё чаще поворачивались по сторонам, руки сами собой ложились на эфесы палашей или придерживали карабины.
Мой Гнедой тоже нервничал. Он прядал ушами, фыркал, косился на густые заросли тёрна в низинах. Животное чувствовало угрозу раньше человека.
— Семён, — окликнул меня фон Визин, ехавший чуть впереди.
Он поднял руку, останавливая колонну.
Я подъехал ближе. Ротмистр сидел в седле, хмуро глядя на землю у края балки.
— Что это? — спросил он тихо, прищуриваясь и указывая пальцем.
Я спешился, разминая затекшие ноги, и подошел.
В траве, примятой копытами, лежал кусок веревки. Обычный пеньковый обрывок, засаленный, грубый. Но лежал он неестественно, словно упал с тороков на скаку. А рядом, в пыли, виднелся четкий, глубокий отпечаток копыта. Не подкованного.
— Навоз, — сказал я, присев на корточки и потрогав темную кучку чуть поодаль. — Еще теплый внутри. И мухи даже не успели облепить.
Фон Визин кивнул. Лицо его закаменело.
— Час, не больше. Шли рысью.
Я поднялся, отряхивая пальцы.
— И это не купец, Карл Иванович. Купец по балкам не шныряет, он шлях держит. И не пастух — где стадо?
— Разъезд, — констатировал ротмистр. — Разведка. Они идут параллельно нам, Семён. Скрываются в складках.
У меня в затылке неприятно зачесалось. То самое подозрительное чувство. В прошлой жизни оно возникало, когда какая-нибудь «Наташка» из Мамбы после первого свидания, закрывая дверь такси, бросала с улыбкой: «Я тебе завтра напишу, точно-точно», или когда потенциальный клиент в торговом зале начинал слишком сладко улыбаться, говоря: «Я сейчас только за деньгами домой сбегаю и вернусь». Здесь, в Диком Поле, это чувство было гораздо острее. Звериное. Инстинкт «жертвы», которая понимает: охотник уже вышел на след.
Мозг, отточенный месяцами выживания, мгновенно прекратил думать о московских дьяках и переключился в боевой режим.
Порох? Свинец? Челобитные? Всё потом. Сейчас главное — чтобы шкура осталась целой, в которой эти мысли носятся.