Мой Гнедой храпел и плясал под седоком, чувствуя мою нервозность.
Прямо передо мной один из татар, лысый как колено, потерявший шапку в жаре боя, в стёганом халате, занёс кривую саблю над упавшим рейтаром. Немец, потеряв шлем, пытался прикрыться рукой.
— Хрен тебе! — я рявкнул это, уже посылая коня вперед.
Врубился с ходу. Моя сабля свистнула в воздухе и с глухим, костяным звуком встретилась с предплечьем татарина. У меня аж зубы клацнули от отдачи. Его рука бессильно дернулась, сабля вылетела из пальцев, кувыркаясь в грязи, а следом и сам степняк, потеряв равновесие от моего налета, мешком вывалился из седла под копыта.
Некогда смотреть, жив он или нет.
Слева — движение. Тень в тумане.
Я дернул поводья, бросая Гнедого в сторону, и вовремя. Острие пики прошло в вершке от моего лица. Я почувствовал холодный ветерок от железа и удушливый запах конского пота, исходивший от противника.
— А-ла-ла! — визжал он, разворачиваясь для второго удара.
Второй попытки я ему не дал.
Встал на стременах, вкладывая в удар вес всего тела, всю инерцию, всю злость на этот чертов туман.
— Н-на!
Сабля пошла сверху вниз, наискосок. Она врезалась в плечо, прорезая толстый войлочный халат, рванула кольчужную сетку, прорвав несколько колец, и вошла в плоть с тем тошнотворным, чавкающим звуком, который ни с чем не спутаешь. Мягко. Слишком мягко. Будто в сырое мясо на рынке мясницким ножом.
Татарин булькнул, глаза его вылезли из орбит, и он повалился на шею своей лошади, заливая гриву кровью.
Я крутанул головой, ища своих.
— Бугай!
Картина, которую я увидел, была достойна полотен старых мастеров, если бы те рисовали сцены из ада. Многие из наших потеряли коней в первые минуты схватки. Бугай уже стоял на земле, широко расставив ноги, похожий на разъяренного медведя-шатуна. В руках у него были увесистый клевец и сабля.
На него налетел молодой степняк, гикая и размахивая арканом.
Бугай даже не уклонился. Он просто шагнул навстречу и махнул своей саблей, как дворник метлой.
Хрясь!
Удар пришелся по передним ногам лошади. Раздался жуткий треск рвущихся тканей и ломающихся костей, животное рухнуло, как подкошенное, увлекая всадника в грязь. Степняк попытался встать, но клевец уже опустился сверху, неумолимо пробивая его голову, раскалывая, как грецкий орех.
Следующий!
Бугай работал ритмично, страшно. Вокруг него образовалась мертвая зона радиусом метра в три. Этакий Джон Уик XVII века. Часть татаров, видя этого демона, шарахались, обтекая его, как мутная река обтекает гранитный валун. Но не все — находились смельчаки испытать судьбу. Он рычал, сплевывал кровавую слюну и крушил.
Справа хлопнул выстрел. Еще один. Третий.
Фон Визин.
Ротмистр сидел в седле прямо, как на параде, и методично, с немецкой педантичностью, разряжал свой карабин. Три выстрела — три тела на земле. Никакой паники, ни капли слёз. Только холодный расчет.
Он опустил карабин, выхватывая пистоль для перезарядки. Секунда уязвимости.
Этого и ждали.
Из тумана, как призрак, вылетел всадник на мощном буланом жеребце. Богатый халат, шлем с лисьим хвостом.
Он шёл наперерез ротмистру, заходя с «мертвой» стороны, пока тот возился с замком. Сабля взлетела вверх, целясь в незащищенную шею немца.
У меня внутри все похолодело. Не успеет. Карл Иванович не видит.
— Ротмистр!!!
Я ударил шенкелями так, что Гнедой взвизгнул, и бросил его наперерез.
Успел.
В последний миг.
Клац!
Искры брызнули мне в лицо. Удар был такой силы, что мою руку прошила адская боль от запястья до самого плеча, будто туда залили кипящий свинец. Сабля татарина скользнула по моей, уходя в сторону, не достав шеи фон Визина, но и не остановившись.
Татарин проскочил мимо, разворачивая жеребца на дыбы для второго захода. Он был быстрый, гад. Слишком быстрый. У меня рука онемела, саблю в руке не поднять.
Фон Визин, ошеломленный близостью смерти, выронил свой пистоль. Тот упал в грязь, прямо у копыта моего коня.
Я не думал. Я действовал на рефлексах «примата с гранатой», реактивно.
С помощью здоровой руки загнал саблю в ножны. Затем осадил коня, и Гнедой на миг застыл. Я резко свесился почти до земли, удерживая коня коленями, цепляясь здоровой рукой за ремни седла, и схватил онемевшей, но всё ещё имеющей хватку рукой влажную рукоять оружия ротмистра.
Татарин уже летел на нас, глаза бешеные, пена на губах. Метров пять. Четыре.
Я вскинул пистоль. Длинноствольный, рейтарский, начальственный, человека из знати.