У ротмистра он был уже кремнёвый — новинка, без всяких ключей, быстрее наших простых колесцовых.
— Жри, гадина!
Нажал спуск.
Курок швырнул кремень в огниво. Вспышка с полки ослепила на миг.
БУМ!
Грохот практически в упор. Облако дыма ударило в ноздри серой.
Я увидел, как на груди татарина, прямо посередине его богатого халата, появилась дыра. Его словно бревном ударило в грудь. С седла снесло чисто. Он даже не крикнул — просто вылетел из стремян и шлёпнулся в грязь бесформенной кучей. Я ощутил дежавю…
— Семён! — хрипнул фон Визин.
Я обернулся. Ротмистр пошатнулся в седле. Он держался за левое плечо.
Сквозь пальцы перчатки густо, толчками, шла кровь. Рубящий удар татарина, хоть я и сбил его траекторию, всё же достал. Не шею, к счастью, но плечо порезал глубоко. Кровь уже пропитала рукав камзола и капала вниз, в дорожную пыль, тёмно-красными кляксами.
— Держитесь! — заорал я, подхватывая его лошадь под уздцы.
Кони бесновались. Вокруг свистело, орало и лязгало.
— Спешивайтесь! К телеге!
Я буквально сдернул раненого немца с седла, наполовину волоком потащил его к перевернутой повозке с припасами — единственному островку «безопасности» в этом бушующем море смерти.
— Бугай! — мой голос сорвался на визг. — Прикрой, мать твою! Закрой нас!
Гигант услышал. Он развернулся к нам, заревел, как раненый бизон, и встал перед телегой.
Двое татар, решивших, что добыча уже у них в кармане, сунулись было к нам, но тут же отпрянули. Одному сабля чиркнула по шлему, сбив его набок вместе с ухом, второму сломала древко пики. Ближе трех метров к нам подойти было невозможно — там работала мясорубка имени десятника Бугая.
Я затащил фон Визина за колесо телеги. Он дышал часто, сквозь зубы, лицо осунулось и посветлело, кровь стекала по рукаву, но глаза оставались ясными.
— Благодарю… — прошептал он, пытаясь здоровой рукой нащупать пистоль, которого там не было.
— Молчите, Карл Иванович, берегите силы, — я зубами рванул куски чистой тряпицы из нашей «аптечки первой помощи»: один плотно вдавил в рану, как тампон, другим туго перетянул плечо поверх, стягивая повязку до скрипа зубов, и всё это щедро пропитал спиртом, который мы с Прохором регулярно гнали.
Грохнул залп.
Рейтары, наконец перегруппировавшись в подобие каре, дали одновременный огонь из карабинов.
Дым моментально заволок балку, став гуще тумана. В этом белом молоке крики раненых людей и визг умирающих лошадей слились в один сплошной, невыносимый вой. Ударная волна свинца смела первую линию нападавших.
— Перезаряжай! — заорал кто-то из рейтар.
Мы огрызнулись. Мы были еще живы.
Спустя время бой схлынул так же внезапно, как и накатил.
Казалось, ещё несколько минут назад балка кипела, орала, брызгала железом, свинцом и кровью, а теперь… Осталась глухая тишина. Пространство будто осело, выдохлось, распласталось между склонами. Ни крика, ни выстрела — только глухой стук падающего со склона камня да шорох осыпающейся земли.
Татары не побежали от страха. Степняки не знают паники в привычном понимании. Они просто прикинули расклад, подсчитав на внутреннем калькуляторе компании «Капитан Очевидность». С одной стороны — горстка злых урусов и немцев, огрызающихся свинцом из карабинов, и бешеный великан с саблей, который крошит их как сухие ветки. С другой — полтора десятка опытных бойцов, которых уже не вернуть, и всё это ради пары возов да потных, оскаленных противников.
Смысла нет. Игра не стоит свеч.
Они отхлынули, как мутная вода во время отлива. Без криков, без суеты. Просто растворились в тумане, уходя вверх по склонам. И что самое нелепое — они забрали своих, кого смогли унести, оставаясь сами целыми при отступлении. Мёртвых, раненых — перекинули через сёдла или привязали арканами и уволокли. Чтобы, насколько возможно, не оставить нам ни трофеев, ни даже возможности позлорадствовать над трупами врага (хотя мы бы злорадствованием и не занимались; тут скорее подошло бы описание — индифферентность). Только кровавые лужи, впитывающиеся в глину, напоминали о том, что здесь только что стояла стена из конского мяса и человеческой ярости.
Я достал саблю, упёр остриё в землю и, опершись на рукоять, хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. В ушах стоял тонкий, противный писк — последствия стрельбы в упор.
Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь проломить кадык. Руки… Чёрт, мои руки.
Они были словно ватные и в то же время чужие — слушались с задержкой, с каким-то внутренним люфтом и мелким тремором. Противник уже давно свалил, балка опустела от чужаков, а тело всё ещё жило в другом режиме. Сознание понимало, что всё кончено, но организм продолжал держать оборону.