А глаза…
В его глазах горел тот самый тёмный, первобытный огонь. Восторг хищника, который завалил мамонта и теперь стоит над тушей, дыша паром. Зрачки расширены, взгляд грозный, цепкий, будто он всё ещё выбирал следующую цель. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнения, ни жалости — только насыщенное, горячее послевкусие схватки.
Казалось, ещё шаг — и он снова ринется вперёд, ломая кости и рвя плоть голыми руками. Это был взгляд человека, который только что побывал по ту сторону страха — и вернулся оттуда не сломленным, а окрепшим.
Он опирался на свою кровавую саблю в зазубринах, как владыка на посох.
— Легко отделались, батя, — прохрипел он, сплёвывая густую кровавую слюну под ноги. — Я всего-то пятерых отправил к Создателю. Мог бы больше, да скользкие, черти, изворачиваются, как ужи.
— Да, я тоже так подумал, что легко. Пятерых… — эхом повторил я, глядя на его окровавленные руки. — Ты монстр, Бугай. Натуральный Кинг-Конг.
— Кто? — не понял он.
— Исполин говорю. Медведь в человечьем обличье.
К нам подошёл один из рейтар, прихрамывая.
— Ушли. Уползли, поджав хвосты, — коротко бросил он, кивнув на склон. — Не вернутся, похоже, басурмане проклятые. Побиты крепко.
— Да… как и мы. Кстати, пора делать перевязку! — скомандовал я самому себе, стряхивая оцепенение от внешнего вида Бугая. Мозг снова включился. — Карл Иванович, вы где? Позвольте гляну на вашу суровую боевую отметину. Очередную. Уже не первую при мне.
Глава 13
Я подскочил к ротмистру и развязал аккуратно повязку.
— Та-а-ак… Кровь остановлена, да. Повезло, — выдохнул я. — Мясо разрублено глубоко, но жилы, похоже, на месте. Рана выглядит обнадёживающе. Будете жить, ротмистр. Будете жить, гулять и воевать. И молодым опыт передавать!
Дёготь и спирт у меня уже были в руках после лечения коня, поэтому я подошёл к Дитриху, возле которого по-прежнему лежала наша аптечка, и взял чистые тряпицы и ещё кое-что в тряпичном свёртке. Вернулся к фон Визину. Принялся за дело. Немец зашипел сквозь зубы от промывания спиртом, закатив глаза, но не дёрнулся.
— Терпите, Карл Иванович, — буркнул я, ещё раз тщательно промывая разрезанную плоть и очищая края раны. — Сейчас будет неприятно.
И вот тут я развернул чистую тряпицу из аптечки, в которую были завернуты необходимые инструменты. Игла — кованая, что выковал мне Ерофей по спецзаказу: толстоватая, с широким ушком. Рядом — льняная нить, длинная, которую я, помню, вываривал в спирте добрый час и сушил на солнце, после чего держал отдельно, в чистоте.
Бугай по моему кивку быстро разжёг огонёк из сухой щепы. Я прокалил иглу в пламени, дал ей покраснеть, затем плеснул на неё спирта. Продел нить в ушко, ещё раз облил её спиртом и сдвинул края раны пальцами.
Игла входила тяжело, кожа упиралась. Я стягивал разрез редкими, но крепкими стежками, чтобы края сошлись ровно. Ротмистр задышал чаще, однако лишь стиснул в зубах приготовленную заранее палочку и ни разу не дёрнулся. Наложив несколько швов, я затянул узел, обрезал нить и осмотрел работу.
После этого я ещё раз смочил рану спиртом, края осторожно смазал дёгтем и наложил плотную чистую повязку.
Закончив, я взял из запасов широкий рейтарский пояс, сложил его вдвое, перекинул через шею ротмистру и устроил раненую левую руку в согнутом положении, чтобы она не болталась при езде.
Ротмистр тяжело вздохнул и поднял правую руку. Он протянул её мне — широкую, мозолистую ладонь аристократа, который не чурался чёрной работы войны. Грязную, в пороховой гари, с обломанными ногтями, со шрамами.
В этом жесте было больше, чем в любом документе с сургучной печатью. В XVII веке, да ещё и в сословии фон Визина, рукопожатие значило порой больше любого письменного обязательства. Это была печать чести.
— Я, Карл Иванович фон Визин, ротмистр рейтарского строя великого государя, говорю тебе прямо, есаул Семён, — произнёс он, глядя мне в глаза. — Если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь — обратись. Словом, делом, клинком или ходатайством — чем смогу, тем помогу.
Я смотрел на его протянутую руку.
— Это долг чести, Семён, — добавил он жёстко. — А немец свои долги платит. Всегда. Запомни.