Лагерь разбивали молча, по-военному скупо. Никаких лишних разговоров, смешков или баек у костра. Люди просто хотели упасть и забыться, но дисциплина держала их в вертикальном положении. Дозоры выставили двойные.
Я взял аптечку и подошёл к Гнедому, осторожно проверяя, как держится порез после перехода. Кровь не сочилась, края раны оставались ровными, без лишней припухлости и дурного запаха. Провёл пальцами вдоль разреза, нащупывая, нет ли скрытого разрыва или нагноения. Всё держалось чисто.
Разбавил спирт водой и аккуратно промыл рану свежим лоскутом, снимая дорожную пыль. Гнедой дрогнул кожей, тяжело выдохнул, но стоял смирно. Я гладил его и тихо, мягко говорил с ним, чтобы он не дёргался.
Когда кожа стала чистой, дал ей обсохнуть и тонко прошёлся дёгтем по краям раны, чтобы защитить от мух.
После этого я подошёл к ротмистру. Он сидел на развернутой попоне, поморщившись, когда попытался поудобнее устроить покалеченную руку.
— Позвольте, Карл Иванович, — я присел рядом, подготовив свой нехитрый медицинский арсенал.
— Валяй, есаул, — кивнул он и рассмеялся, не впадая в уныние после произошего. — Только не делай такое лицо, будто меня сейчас соборовать будешь. Живой я, хах!
Я аккуратно, стараясь не тревожить лишний раз плоть резкими движениями, размотал тряпицу. В нос ударил резкий запах дегтя, смешанный с запахом запекшейся крови. Я осмотрел шов.
Честно говоря, я был готов к худшему, хотя и понимал, что обработал рану добротно. В полевых условиях, с грязью под ногтями, потом на теле и пылью в воздухе, словить нагноение — раз плюнуть. Но здесь… Края раны были чистыми, розовыми, чуть припухшими, но без той зловещей красноты, которая кричит о начинающемся воспалении. Моя паранойя насчет дезинфекции и прокаливания иглы дала плоды.
Для полной уверенности рано было делать серьёзные выводы — пик проблем, если они вообще есть, часто приходится на сутки и позже. Но пока что всё шло как надо.
Внутри разлилось тёплое чувство. Но не гордость, нет. Скорее, то самое спокойное удовлетворение знатока своего дела, которое испытывает сапёр, когда перекусывает красный провод, а таймер замирает на одной секунде. Пронесло. Обезвредил.
— Ну, как там? — спросил фон Визин, не глядя на рану.
— Жить будете, — констатировал я, с улыбкой, смачивая чистый лоскут спиртом. — Шов чистый. Схватилось хорошо. Как на собаке… простите, как на благородном дворянине заживает.
Ротмистр хмыкнул.
— Рука немецкая, качество гарантировано, — пошутил он, но тут же поморщился, когда спирт коснулся чувствительной кожи.
Дитрих в это время колдовал неподалёку над ранеными рейтарами, периодически подходя ко мне, чтобы взять необходимое из аптечки. Я краем глаза видел, как он меняет повязки парням. Движения у него были скупые, точные. Видно, не впервой латать дыры в человеческой шкуре.
Я наложил свежую повязку, затянул узел — крепко, но так, чтобы не нарушить кровоток. Фон Визин пошевелил пальцами здоровой руки, проверяя ощущения.
— Спасибо, Семён, — тихо сказал он. — Рука у тебя лёгкая. И голова светлая. Редкое сочетание. Обычно либо дурак с золотыми руками, либо умник криворукий.
— Стараюсь, Карл Иванович, — ответил я. — Нам, сирым, иначе нельзя. Чуть зазевался — и уже черви доедают.
Ротмистр помолчал, глядя в костёр. Пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на два тлеющих угля.
— Знаешь, — начал он вдруг, понизив голос, словно доверяя мне государственную тайну. — Я тут подумал обо всём, снова и снова…
Я насторожился.
— О чём же именно, если позволите, Карл Иванович?
— В Москве тебе действительно будет непросто. Там волков побольше, чем в этой степи, и зубы у них подлиннее будут. А шкура у них — бархат да шёлк, сразу и не признаешь хищника.
Он достал здоровой рукой трубку, набил ее табаком, прикурил от уголька. Выпустил колечко дыма в звездное небо.
— Я пошлю скорую грамоту, — сказал он просто. — Лично. Лариону Афанасьевичу. Тому самому дьяку, про которого я тебе сказывал.
У меня внутри что-то ёкнуло. Порох, свинец, нормальное снабжение — с такой практической поддержкой это обрело более реалистичные очертания. Словно дымка рассеялась, и я отчётливо увидел тропу.
— Он знает мое имя, — продолжил фон Визин, выпуская дым. — Мы с ним… скажем так, имели дела в прошлом. Он человек жёсткий, цифры любит, но слово служивого уважает. С моей протекцией он на тебя будет смотреть не как на очередного просителя с Дона, а как на человека дельного.
Я слушал, боясь перебить. Это был шанс. Реальный шанс пробить эту бюрократическую стену лбом, но в шлеме.