Мы всё ещё ехали по инерции…
Все раны у наших благополучно заживали…
Несколько недель после той балки рейтары спали в обнимку с карабинами. Даже нужду справляли парами: один сидит, другой смотрит по сторонам. Но человек — скотина адаптивная. Боевое напряжение не может кипеть в крови вечно, иначе сердце не выдержит.
Помню, как мы въехали в первое крупное село уже далеко за чертой «Дикого Поля». Настоящее, мирное.
Ни валов, ни частокола. Избы разбросаны вольно, без всякого оборонительного порядка. Дымы из труб идут столбами в небо — значит, ветра нет, и беды не ждёт никто.
Навстречу нам выехал мужичонка на телеге, гружённой сеном. Обычный такой мужик, в драном треухе, с бородой, похожей на мочало. Он жевал травинку и лениво понукал лошадёнку.
И что сделал я?
Гнедой подо мной сплясал в сторону, а моя правая рука сама, без участия мозга, рванула саблю из ножен на треть. Клинок лязгнул. Глаза начали шарить по возу с сеном — не спрятан ли там кто? Нет ли под сеном пищалей?
Мужик выронил травинку, вытаращил глаза и перекрестился мелкой дробью, чуть с телеги не свалился.
— Ты чего, есаул? — раздался сбоку спокойный голос фон Визина. — Война кончилась. Это крестьянин. Он везёт сено корове, а не засаду.
Я с хрустом загнал клинок обратно. Стыдно стало.
— Привычка, Карл Иванович, — буркнул я, чувствуя, как горят уши. — Бережёного Бог бережёт.
— Тут Бог уже другие молитвы слушает, — усмехнулся ротмистр. — Учись дышать ровно, Семён. Здесь люди не режут друг друга просто так, от скуки. Здесь для этого нужен повод посерьёзнее: межа, баба или кабак.
Рейтары, глядя на меня, тоже начали оттаивать.
Наш отряд напоминал уже не стаю загнанных волков, а компанию усталых, но довольных бродяг. Вечерами у костра больше не выставляли тройные караулы. Парни весело курили трубки, травили байки, пекли в золе лук и картоху…
А, попались? Ха-ха-ха! Картошки-то ещё нет — лук и репу пекли.
Дитрих, наш лекарь, оказался знатным рассказчиком. Он как-то, подмигивая, поведал историю про одну вдовушку в Риге, которая лечила его от простуды «особым прогреванием». Ржали так, что кони пугались.
Я сидел, слушал их гогот, смотрел на искры, улетающие в чёрное небо, и понимал: вот она — обычная размеренная мирская жизнь без напряга.
Но были и те, кого мирная жизнь вводила в ступор.
Бугай.
Мой верный цербер. Ему было плевать — степь вокруг, лес или город. Он ехал так же, как и в первый день: прямой, молчаливый, огромный. Саблю он не прятал далеко, а клевец висел на луке седла.
Только головой крутил чаще.
— Батя, — прогудел он однажды, когда мы проезжали мимо свежесрубленной церквушки под Рязанью.
— Чего, Бугай?
— А чего это у них кресты такие… золочёные? И маковки резные. Неужто татарин не позарится?
— Здесь татарина лет сто не видели, — пояснил я. — Это Россия, Бугай. Глубинка. Тут купола золотить можно, не боясь, что их завтра на переплавку сдерут.
Он почесал затылок, сдвинув шапку на глаза.
— Чудно. Богатые, значит. А оконца-то, гляди… Наличники. Узоры. Это ж сколько времени надо, чтоб такую красоту вырезать? В степи б такое не выжило.
— В степи и выживание другое. А тут люди живут. Просто живут.
Он замолчал, переваривая информацию. Для него, выросшего на Дону, где дом — это крепость, а окно — это бойница, мирная архитектура была чем-то вроде инопланетного корабля. Красиво, но польза непонятна. Зачем тратить силы на узор, если он от стрелы не защитит?
Я посмотрел на свои руки.
За эти пару месяцев они изменились окончательно.
Кожа — как дублёная кирза, тёмная от ветра, солнца и въевшейся грязи (мы в пути мылись, безусловно, но условия были полевыми, не такими комфортными, как в остроге, где теперь была ещё и солидная баня). Ладони стали жёсткими, шершавыми, как наждак. Если такой рукой провести по шёлку — зацепки останутся. К тому же шрамы белели ниточками от всех пройденных Семёном битв.
И лицо. Я видел своё отражение в лесном ручье на привале.
На меня смотрел волк. Скулы обтянуты кожей, нос заострился, в уголках глаз залегли морщины — от привычки щуриться на солнце. Борода, которую я раньше брил, теперь росла как хотела, жёсткая и колючая. Как и волосы на голове. Взгляд стал… пустым? Нет. Спокойным. То страшное спокойствие человека, который знает цену жизни.