Глядя на себя в зеркало, я почему-то вспомнил жутчайший фильм «Зеркала» из поздних нулевых и подумал: «Да… я здесь, я сейчас, я привык. Я — часть этого мира XVII века. Но иногда… гм… был бы не прочь залипнуть на своём уютном диване, накрывшись пледом и смотря ужастик по телеку… а не вот это всё…»
Бугай тем временем ворчал.
Он стоял на коленях у ручья, зачёрпывал ледяную воду огромными ладонями и фыркал, как морж.
— Стужа собачья, батя, — гудел он, растирая красную от холода физиономию. — Хоть бы корыто какое горячее. В Тихоновском сейчас, поди, печь истопили… Эх…
— Терпи. В Москве бани добрые, найдём порядочную, — пообещал я, продолжая работать над своими паклями. — А пока изволь соответствовать. Тулуп тоже почисти, шапку выбей.
Пока мы наводили лоск, в том числе и помогая друг другу в виртуозных движениях ножницами и ножом, фон Визин занимался делом государственной важности. Он сидел на поваленном бревне, использовал седло как стол и диктовал одному из своих рейтар, который в миру явно был писарем.
— «…человека весьма храброго и к воинскому делу прилежного…» — донеслось до меня. — «…о коем свидетельствую лично и за верность ручаюсь головой…»
Я замер, перестав отряхивать свой тулуп.
Ротмистр закончил, приложил перстень к расплавленному на свече сургучу.
— Есаул! — позвал он.
Я подошёл, вытирая руки о штаны.
— Я обещал — я сделал, — сказал он мне спокойно, добродушным тоном. — Написал Лариону Афанасьевичу и стольнику Борису Голицыну. До Москвы уже рукой подать, отправлю сейчас грамоты скорым гонцом через нашего Пауля. За тебя ручаюсь. Моё слово там стоит крепко.
Я кивнул. В груди стало теплее, чем от костра.
— Благодарствую, Карл Иванович, — вымолвил я, немного растерянно. — Век не забуду.
— Иди уже, — отмахнулся он, пряча улыбку в усы. — Собираемся. Пора.
Москва открылась нам не сразу.
Сначала появился запах. Ветер, дувший с севера, принёс густой, плотный дух большого города. Пахло не так, как в XXI веке — выхлопами, асфальтом и шаурмой. Пахло дымом тысяч печей, прелым навозом, дублёной кожей, квашеной капустой, рыбой и человеческим потом. Этот запах висел над посадами плотным облаком, которое можно было резать ножом.
Затем пришёл звук. Словно где-то впереди проснулся гигантский зверь и начал ворочаться. Гул голосов, сливающихся в единый монотонный рокот, лай сотен собак, скрип несмазанных осей, удары молотов. И над всем этим, то тут, то там, всплывал и таял колокольный звон. Низкий, густой бас больших колоколов и мелкая, рассыпчатая дробь маленьких.
И только потом из утренней серой хмари проступили стены.
Это был ещё не Кремль. Это был Земляной город. Высокий вал, а на нём — городни и деревянные башни. Брёвна потемнели от времени и дождей, но выглядели внушительно. У ворот, к которым вела истоптанная сотнями ног и копыт дорога, уже скопилась пробка, достойная Ленинградского шоссе в пятницу вечером.
Мы подъехали к заставе.
Настроение у меня, признаться, сразу испортилось. Я увидел их лица. Стрельцы.
Старший караула, пузатый дядька в красном кафтане, подпоясанном кушаком, стоял, опершись на бердыш, и ковырял в зубах щепкой. В его глазах читалась та самая, вечная, неистребимая смесь чувств, которую я отлично помнил по охранникам московских бизнес-центров и вахтёршам в общежитиях. Скука. Подозрительность. И осознание своей мелкой, но абсолютной власти над тобой в данную секунду. Синдром уборщицы в чистом виде. Или… как писала в текстах одна моя коллега Марина из прошлой жизни — «уборщетьсы».
Он лениво окинул взглядом наш потрёпанный отряд. Задержался на мне, хмыкнул, глядя на мою лысую голову и шрамы. Потом перевёл взгляд на Бугая и скривился так, будто десятник лично нагадил ему в кашу.
Стрельцы и рейтары были параллельными структурами, поэтому он никого из нас априори не боялся.
— Стоять! — гаркнул он, сплюнув щепку под ноги Гнедому. — Куда прёте?
Колонна встала. Бугай, которому надоело мёрзнуть и трястись в седле, издал низкий, утробный рык. Рука его сама собой потянулась к клевцу. Я краем глаза заметил это и, не поворачивая головы, показал ему рукой знак остановиться. Только драки со стрельцами у ворот Москвы нам сейчас не хватало для полного счастья. Тогда точно — сразу в Разбойный приказ, и никакие письма не помогут.