— В Разрядный приказ следуем, — начал я, стараясь говорить спокойно и весомо. — По государеву делу…
Стрелец прищурился, выпятив нижнюю губу.
— Ишь ты… По государеву… Все нынче по государеву. А рожи-то у вас, прости Господи, разбойничьи. Кто такие? Казаки и рейтары вместе? С чего это? Откуда? Подорожная есть? Кто у вас старший?
Он обошёл Гнедого кругом, сплюнул у копыта и явно наслаждался моментом.
— А ну, слезай с коней! Оружие к осмотру!
Ситуация накалялась. Я чувствовал, как Бугай рядом начинает закипать, как чайник. Ещё секунда — и этот красный кафтан познакомится с казацким кулаком.
И тут вперёд, прямо на стрельца, выехал фон Визин, который до этого наблюдал изнутри строя, скрывшись. Настроение у него было холодно-насмешливое, и он спонтанно решил осадить караульных на заставе, создав эффект неожиданности, зная, каким быдлом они бывают.
Ротмистр сидел в седле прямо, как лом проглотил. Шляпа с пером (потрёпанным, но всё ещё гордым) сдвинута набекрень. Он не кричал. Он не угрожал. Он надменно посмотрел на стрельца сверху вниз так, как аристократ смотрит на нашкодившего лакея.
— Карл Иванович фон Визин, ротмистр рейтарского строя, — произнёс он негромко, но этот голос перекрыл шум толпы. — Следую с отрядом к своему полку. Эти люди — со мной. Под моим личным поручительством.
Вид у него был такой, что мог погрузить в состояние жуткого дискомфорта любого, стоящего у него на пути — точь-в-точь как вид у Антона Чигура.
Он наклонился к стрельцу, нависая над ним, и что-то сказал совсем тихо, почти шёпотом, глядя в сторону. Я не расслышал слов. Может, он назвал какое-то имя. Может, упомянул чей-то гнев. А может, просто послал его по-немецки с особым цинизмом.
Эффект, однако, был волшебным.
Стрелец побледнел. Его щека дёрнулась. Спесь слетела с него, как шелуха с луковицы. Он выпрямился, суетливо поправил перевязь, шапка съехала ему на лоб, и он начал кивать с частотой китайского болванчика. Вид у него стал лихой и придурковатый.
— Простите, государь! Не признал! Сами ведаете, служба… народу тьма, глаза замылились…
— Открывай живо! — коротко бросил фон Визин.
— Сей же час! Эй, Митька, Федька! Отворяй рогатки! Живо! Пропускай ротмистра!
Ворота со скрипом поползли в стороны. Толпа, минуту назад глазевшая на нас с любопытством, расступилась.
Я тронул Гнедого, проезжая мимо опешившего стража порядка. Он провожал нас растерянным взглядом, всё ещё теребя шапку.
Вот она, подумал я. Сила. Настоящая сила этого мира. Не пернач, не сабля и даже не «ежи» с гранатами. Имя. Должность. Звание. Правильно сказанное слово в правильное ухо.
Сила влияния.
Москва впустила нас в своё чрево. Теперь главное — чтобы она нас не переварила и не извергла вон.
Честно говоря, Москва не просто открылась нам — она рухнула на нас, как пьяный медведь с дуба.
После ворот мы словно попали в другое измерение. Я помнил Москву двадцать первого века. Помнил этот бесконечный муравейник из стекла и бетона, вечно спешащий, вечно гудящий. Та Москва была холодной, равнодушной стервой в дизайнерском шмотье, которая оценивала тебя по марке часов, автомобилю и лимиту на кредитке.
Эта Москва была иной.
Она была базарной бабой. Громкой, потной, немытой, увешанной разными тряпками, пахнущей луком, чесноком, перегаром и фекалиями животных, которые тут были повсюду в изобилии. Она орала в уши, толкала в бока, дышала в лицо морозным вонючим паром и требовала внимания здесь и сейчас.
Пройдя ворота Белого города, мы ехали по улице, которую, наверное, однажды в будущем закатают в асфальт. Но сейчас это было лютое месиво. Под копытами чавкала смесь грязи, навоза, снежной каши и гнилой соломы. Мостовая из брёвен — та самая знаменитая гать — местами прогнила, местами вздыбилась горбом, угрожая переломать ноги лошадям.
Вокруг творился хаос, который здесь почему-то называли порядком.
Дома лезли друг на друга. Срубы — чёрные от времени, серые от дождей, янтарно-жёлтые от новизны — стояли впритык. Заборы, заборы, заборы. Высокие, глухие, с мощными воротами. Каждый двор — маленькая крепость. Москвич семнадцатого века явно не верил ни соседу, ни стрелецкому дозору, ни царю, предпочитая отгородиться от мира высоким тыном.
— Батя… — прогудел Бугай, вертя головой так, что шея хрустела. — Это ж сколько лесу перевели…
Глаза у него были по полтиннику от изумления.
— Лес — не деньги, сам вырастет, — буркнул я, уворачиваясь от пролетающих саней. — Ты лучше под ноги гляди.
Уличное движение напоминало броуновское. Никаких тебе «правосторонних», никаких светофоров. Кто наглее — тот и прав.