Карл Иванович, спешившись и морщась от отголосков боли в плече (на погоду), прервал его коротким жестом здоровой руки.
— Генрих, это дорогие гости, — сказал он, кивнув в нашу сторону. — Казаки с Дона. Есаул Семён и десятник… Бугай. Они будут жить у нас во флигеле. Сколько потребуется.
Управляющий поджал губы, превратив их в тонкую ниточку, но спорить не посмел. Дисциплина.
— Я, конечно, распоряжусь… гм… — проскрипел он с сильным акцентом, всё ещё сверля меня и Бугая подозрительным взглядом.
— Исполняй, Генрих, — приказал ротмистр. — Дров не жалеть. Кормить досыта. Баню истопить сегодня же.
— Слушаюсь, государь, — кивнул он и достал из кармана связку ключей. Снял один, большой и ржавый, протянул мне. — Флигель там. Еда будет через час. Дрова уже заложены для бани.
— Благодарю, Генрих, — я принял ключ, намеренно добавив в голос больше вежливости. — Мы люди скромные, учтивые, неприхотливые, много хлопот не доставим.
Он лишь хмыкнул и засеменил к людской, раздавать приказы.
Мы с Бугаем направились к нашему новому жилищу.
Флигель оказался сказкой. Две комнаты, разделённые сенями. В первой — огромная русская печь, белёная известью, стол, лавки вдоль стен. Во второй — подобие спальни с двумя широкими ларями, на которых лежали тюфяки. Оконца маленькие, затянутые слюдой, пропускали мутноватый свет, но внутри было сухо и пахло сосновой смолой.
После двух месяцев ночёвок у костра, в продуваемых ветром шалашах или тесных каморках постоялых дворов это место показалось мне президентским люксом в The Ritz-Carlton.
Бугай, скинув тулуп и оставшись в одном зипуне, прошёлся по комнатам, заглянул в печь, потрогал стол (тот даже не скрипнул под его ручищей). Потом подошёл к двери, постучал по ней, проверил засов — массивный, дубовый. Аккуратно провёл пальцем по рамам нескольких оконцев. Хмыкнул одобрительно.
— А ведь крепко сбито, батя, — прогудел он. — Здесь оборону держать можно.
— Хах! Надеюсь, не придётся, — я усмехнулся и бросил свою суму на лавку. — Расслабься, Бугай. Мы в гостях.
Десятник с блаженным вздохом, похожим на рык сытого медведя, присел на лавку и улёгся, вытянув ноги. Лавка оказалась коротковата — его сапоги свисали в проход сантиметров на десять, но, судя по выражению лица, ему было всё равно.
— Хорошо-то как… — пробормотал он, закрывая глаза. — Тепло. Тихо. И не воняет ничем.
Я сел за стол и вытащил мешочек с серебром, который дал мне фон Визин. К нему добавил остатки нашей «острожной казны». Высыпал всё это серебряное богатство на столешницу. Склонился, сделал жест объятия и прошипел тихо, еле сдерживая смех:
— Моя пре-е-елесть…
Монеты тускло блестели. Старинные копейки, так называемые «чешуйки», похожие на рыбью чешую. Навскидку их было определённо более полутора тысяч штук. Может, даже ближе к двум тысячам. Огромная сумма денег по тем временам, знаете ли. Эххх… А вот если бы я сейчас оказался с этой кучей в качестве продавца на каком-нибудь Christie’s или Sotheby’s, стал бы в итоге весьма небедным человеком, переехал в райский уголок с вечным летом и синим морем, и ни о чём не переживал бы некоторое время. Девчонки, музыка, мохито. Романтика…
Но я был в суровом XVII веке. Соберись, Семен!
Надо было прикинуть бюджет. Москва — город дорогой, а взятки… простите, «почести» дьякам — статья расходов самая непредсказуемая.
Я начал раскладывать монеты на три кучки.
Первая, самая большая — «На дело». Это неприкосновенный запас. Потенциально — для Лариона Афанасьевича, для его подьячих, для писарей, для сторожей. Для всех, кто может ускорить движение моей челобитной и не засунуть её под сукно. Без этой кучки мы зря приехали.
Вторая, поменьше — «На жизнь». Еда (хоть нас и обещали кормить, но мало ли), овес коням, мелкие расходы. Вдруг сапоги прохудятся или сбрую чинить придётся.
Третья, совсем крохотная — «На непредвиденное». Вдруг… ну, не знаю. Вдруг придётся срочно уносить ноги или откупаться от ночного дозора…
Хах… Со стороны, наверное, выглядит смешно — сижу, раскладываю монеты по кучкам, как скупой купец, откладываю на какое-то туманное «непредвиденное». После всего, что было на Дону, можно было бы и прогулять излишек в каком-нибудь московском кабаке, развлечься, расслабиться, забыться на время. Но я так устроен — голова сама просчитывает, моделирует развитие событий на три шага вперёд, видит развилки там, где другие видят одну прямую ухабистую дорогу. Психологи называют это антиципацией. Я называю это привычкой выживать.
Закончив подсчёт, я сгрёб деньги обратно в мешочки и спрятал их в разные места: часть в пояс, часть в сапог, а основной капитал — сбоку груди, ниже левой подмышки, в потайной карман. Мы жили во времена, когда сейфов с электронным кодовым замком и в помине не было, а припрятывать деньги во флигеле «под подушку»… при всём уважении к ротмистру… я не решился. Перед глазами всё ещё стоял крайне подозрительный взгляд Генриха. Да и прочая челядь тут была мне совсем незнакома.