Он замялся.
— Что?
— Обождать придется. У крыльца. Там сейчас боярин Морозов с людьми зашел. Но вас примут.
— Добро, — кивнул я. — Мы подождем.
Мы прошли через ворота. Спасская башня нависла над нами, словно благословляя (или проклиная) на этот поход. Внутри Кремля было еще теснее, чем снаружи. Приказы, соборы, палаты — все это лепилось друг к другу, создавая лабиринт из камня и дерева.
Нашли нужное крыльцо. Высокое, деревянное, с резными столбами. Вокруг него толпился народ. Челобитчики.
Кого тут только не было. Помещики в потертых шубах, вдовы в чёрных платках, какие-то купцы с ларцами, подьячие с кипами бумаг. Все они стояли, переминаясь с ноги на ногу, дышали в кулаки и ждали. В их глазах была тоска. Тоска людей, которые зависят от росчерка пера.
Мы встали с краю.
Мороз крепчал. Ветер гулял по площади, пробираясь под одежду. Но Бугай даже не ёжился. Он стоял, широко расставив ноги, скрестив руки на груди, и смотрел на толпу.
Эффект был поразительный. Вокруг нас мгновенно образовалась пустота. «Зона отчуждения». Люди инстинктивно отодвигались, стараясь не задеть взглядом эту гору в тулупе. Даже самые наглые челобитчики, которые пытались пролезть без очереди, обходили Бугая по широкой дуге, опасливо косясь.
Час прошёл. Второй пошёл.
Ноги начинали стыть, несмотря на шерстяные портянки и войлочные подкладки в сапогах. Я чувствовал, как пальцы в варежках тоже теряют чувствительность.
«Главное — не прыгать», — думал я. — «Прыгать — значит показать слабость. Стоять. Как памятник».
Глупость, но… как-то так.
Наконец, дверь наверху скрипнула. На крыльцо выскочил молодой подьячий — тощий, юркий, с носом, похожим на клюв дятла, и пальцами, перепачканными чернилами до черноты. Он окинул толпу цепким взором, выискивая кого-то.
Его взгляд споткнулся о Бугая. Подьячий вздрогнул, моргнул, потом перевел глаза на меня.
— Кто тут… с Дону? — пискнул он. — От ротмистра фон Визина?
— Мы, — отозвался я звонко, делая шаг вперед.
Толпа глухо зароптала.
— Ишь ты, быстрые какие… Мы тут с раннего утра стоим… — прошипела какая-то бабка.
— Куда лезешь, рыло некормленое! — вякнул мужик в заячьем треухе.
Бугай медленно повернул голову в сторону голоса. Просто посмотрел. Молча. Ропот оборвался, будто выключили звук. Мужик в треухе внезапно нашел что-то очень увлекательное на носках своих сапог.
— Проходите! — махнул рукой подьячий. — Ларион Афанасьевич велел принять сейчас.
Я мысленно снял шапку и поклонился перед Карлом Ивановичем. Одно письмо. Два часа на морозе вместо неделей обивания порогов. В этом веке (да и в моем бывшем тоже) связи — это валюта твёрже алмазов.
Мы поднялись по ступеням. Подьячий семенил впереди, поминутно оглядываясь на Бугая, словно боялся, что тот откусит кусок от перил.
Внутри приказа пахло специфически. Это был запах власти. Смесь горелого воска, прогорклых чернил, старой бумаги, пыли и… сушёной рыбы. Видимо, кто-то из писарей перекусывал прямо на рабочем месте.
Тесные коридоры, низкие своды. Вдоль стен — бесконечные полки, забитые свитками.
Я шёл и смотрел на эти свитки. Каждый из них — чья-то боль. Чья-то просьба. «Дайте хлеба». «Защитите от соседа». «Выделите порох». Тысячи голосов, замолкших в бумаге, ожидающих, когда на них упадет августейший взгляд. Или взгляд дьяка.
Подьячий привел нас к дубовой двери. Постучал костяшкой пальца — тихо, подобострастно.
— Войдите! — донесся изнутри сухой, скрипучий голос.
Мы вошли.
Палата была небольшой, жарко натопленной. В углу пылала изразцовая печь. Окна со слюдой пропускали мало света, поэтому на столе горели толстые восковые свечи в массивном шандале.
За столом, заваленным ворохом бумаг, сидел он. Ларион Афанасьевич.
Фон Визин не соврал. Дьяк выглядел так, будто его вырезали из морёного дуба и забыли покрыть лаком. Сухое лицо, глубокие морщины, кустистые седые брови, из-под которых буравили мир колючие, умные глаза. И очки, съехавшие на кончик носа — большие, в тяжёлой оправе, с толстыми стёклами. Натуральный профессор. Одет он был просто — в тёмный кафтан, без золота и побрякушек.
Перед ним стояла чернильница, лежало перо и раскрытый свиток.
— Ну? — спросил он, не поднимая головы от бумаги. — Кто таковы будете?
Я сделал шаг вперед. Бугай остался у двери, изображая статую командора. Я чувствовал, как вспотели ладони. Сейчас. Главное — не сбиться. Не перепутать слова.
Я набрал в грудь затхлый воздух приказа.
— Государев холоп, донской казак, есаул Тихоновского острога Семён, бьёт челом великому государю, царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси…