Голицын… Тяжелая артиллерия. Пока придержим. Но если через неделю будет отказ… тогда придется выкатывать всё.
— Пошли, — сказал я. — Надо выпить. Сбитня горячего. А то я сейчас в ледышку превращусь.
Мы зашагали прочь из Кремля. Москва продолжала шуметь вокруг, равнодушная и жестока. Но теперь я знал: мы в игре. И первый ход сделан.
Мы вышли за ворота Кремля, и морозный воздух тут же попытался залезть за воротник, но мой новый тулуп держал оборону не хуже крепостной стены. Настроение было странным: вроде бы и не послали, но и хлебом-солью не встретили. «Бумагу рассмотрю» висело над головой, как сосулька, готовая сорваться в любой момент.
Бугай шагал рядом, раздвигая плечами редких прохожих. Он молчал, но я чувствовал, что его что-то беспокоит. Часто он сопит как паровоз или бурчит под нос про еду, а тут — тишина.
— Батя, — прогудел он вдруг, не поворачивая головы. Голос был низким, почти шелестящим, несоразмерным его огромной туше.
— Чего тебе?
— За нами следят.
Я чуть не сбился с шага, но усилием воли заставил ноги двигаться в том же ритме.
— Уверен?
— Зуб даю. Мужичонка один. Щуплый такой, в сером зипуне. Невзрачный, рожа — как печёная репа, глазу зацепиться не за что. Мы встали у Спасских, когда ты на купола любовался — и он встал. Мы пошли — и он пошёл. И сейчас плетётся, шагов двадцать сзади. То за телегу спрячется, то за бабу, то за столб.
У меня внутри похолодело. Слежка. В первый же день. Это означало одно: нас ждали. Или очень быстро узнали.
— Не оборачивайся, — скомандовал я, глядя прямо перед собой. — Иди как шёл. Будто мы его не видим.
— Может, я его… того? — Бугай красноречиво сжал исполинский кулак. — Заведу в переулок, прижму к стенке, он и расскажет, чьих будет.
— Прекрати, — сурово прошипел я. — Мы не в степи, Бугай. И не в кабацкой драке. Здесь за мордобой посреди улицы нас в Разбойный упекут быстрее, чем ты успеешь сплюнуть. А там дыба, кнут и пинок под зад. В Тихоновский с пустыми руками.
— И что делать? Терпеть?
— Петлять будем.
Мы как раз подходили к торговым рядам Китай-города, здесь кипели жизнь, несмотря на холод. Толчея, крики зазывал, запах пирогов и конского навоза — идеальное место, чтобы потеряться.
— За мной! — бросил я, резко свернул вправо и растворился в толпе Иконного ряда, утащив Бугая за собой.
Глава 18
Мы нырнули в людское море. Я лавировал между прилавками, уворачивался от разносчиков сбитня, перепрыгивал через лужи нечистот. Бугай уверенно шёл следом.
Свернули в Ветошный. Потом — проходным двором, где пахло кислой капустой и псиной, выскочили к Рыбному.
Я остановился у лотка с морожеными стерлядями, делая вид, что прицениваюсь.
— Ну? — тихо спросил я.
Бугай скосил глаз назад, потом медленно, как башня, повернул голову, якобы рассматривая связку сушёной воблы.
— Нету, — выдохнул он. — Отстал, гнида.
— Точно?
— Точно. Я его шапку драную запомнил. Нет её.
Я выдохнул. Отстал. Или мы его сбросили, или он решил, что дальше вести нас нет смысла, узнав, куда мы направляемся. Но неприятное ощущение чужого взгляда на затылке осталось. Оно чесалось под шапкой, как фантомная вошь.
— Идём жрать, — решил я. — Война войной, а обед по расписанию. Желудок к хребту прилип.
Мы нашли харчевню на Варварке. Заведение было так себе, средней паршивости: столы липкие, в углу кто-то храпел, положив голову на руки, но пахло съестным терпимо.
Заказали щей, каши с салом и жбан сбитня. Пока Бугай уничтожал свою порцию со скоростью промышленного измельчителя, я сидел, ковырял ложкой в миске и слушал.
Привычка слушать — она полезнее, чем умение махать саблей. В таких местах языки развязываются быстрее, чем кошельки.
За соседним столом сидели двое стрельцов. Кафтаны расстёгнуты, шапки на лавке, лица красные то ли от мороза, то ли от хмельного.
— … а я тебе говорю, Васька, дело нечистое, — бубнил один, макая корку хлеба в остатки подливы. — Припёрся сегодня в Разряд какой-то атаман донской. Ряха жуткая, а с ним — медведь, не человек.
Я замер, не донеся ложку до рта.
— И чего? — лениво отозвался второй. — Мало ли их прётся?
— Так этот не простой! Толкуют, что по грамоте от самого немецкого ротмистра фон Визина заявился. Прямо к Лариону Афанасьевичу зашёл, без очереди! Вообрази! Мы тут жалованье третий месяц выбить не можем, пороги обиваем, а этот — раз, ногой дверь открыл, и сразу к старшему дьяку.