— Немец, говоришь… — второй задумался. — Фон Визин мужик серьёзный. Если он за казачка вписался, значит, дело великое, не пустяшное.
— Вот и я о том! Дьяк, сказывают, грамоту взял, но рожу скривил. А подьячий наш, Гришка, шепнул, что там про порох речь шла. Много пороха. Мол, турка они там побили, теперь дани требуют.
Вот оно как.
Я медленно опустил ложку.
«Слив», — подумал я, используя слово из другой жизни. Информационный слив. Мы вышли от дьяка час назад, а нейробабки на лавке… тьфу, стрельцы в кабаке уже перемывают нам кости.
В Разрядном приказе стены не просто имеют уши — они умеют говорить. Кто-то очень шустрый тут же вынес новость на улицу. И теперь половина служилой Москвы знает: есть такой Семён с Дона, который хочет много пороха и за которого впрягся влиятельный офицер.
Скорость распространения слухов здесь была покруче интернета.
— Доедай, — тихо сказал я Бугаю. — Уходим.
Вечером мы сидели в нашем флигеле. В печи гудел огонь, по комнате плыл запах сосновой смолы и наших сохнущих сапог.
Я ходил из угла в угол, мерил шагами скрипучие половицы, заложив руки за спину. Бугай сидел на лавке, точил нож о брусок.
Вжик-вжик.
Этот звук успокаивал его, но меня только раздражал.
— Значит, пасут, — сказал я, остановившись у окна. Слюдяная пластина была тёмной, за ней выла метель. — И знают про нас всё. Откуда пришли, к кому ходили, что просили.
— Сказал же, надо было поймать того хмыря и потрясти, — буркнул десятник, пробуя лезвие пальцем. — Он бы всё выложил. Кто послал, зачем…
— Нельзя, Бугай. Нельзя, — я потёр переносицу. — Пойми ты, голова садовая. Здесь не Дикое Поле. Схватишь человека — крику будет на весь посад. Прибегут стрельцы, повяжут нас за разбой. И тогда прощай порох, прощай свинец. Будем сидеть в темнице и ждать, пока нас на правёж не выведут — палками по ногам, на потеху толпе.
— И что, позволять всяким гнидам за нами ходить?
— Пока — да. Пусть ходят. Пусть смотрят. Нам скрывать нечего… почти. А вот подумать надо крепко.
Я сел за стол, придвинул к себе свечу, и стал размышлять:
'Кому мы поперёк горла встали?
Орловский?
Этот напомаженный павлин, сбежавший из Тихоновского, определённо добрался до Москвы раньше нас. И он мог не просто сидеть сложа руки, а лить яд в уши нужным людям. Рассказывать, как его, государева человека, притесняли дикие казаки, как мы самоуправством занимались. Если он нашёл покровителей — а такие слизняки умеют находить тёплые места, — то нам перекрыли кислород ещё до того, как мы открыли рот.
Хммм… Или бояре?
Те самые, что сидят на торговле с Крымом и Турцией. Я помнил из истории: мир с османами всегда был шатким, но торговля шла. Шёлк, пряности, рабы… Кому-то на верхушке очень невыгодно, чтобы на границе сидели злые, зубастые казаки с пушками и портили «бизнес-партнёрство» постоянными набегами или слишком уж рьяной обороной. Им нужен тихий Дон, сговорчивый, а не крепость с «ежами» и гранатами'.
— Врагов у нас тут, Бугай, побольше, чем друзей, — подвёл я итог. — И действуют они не саблей, а пером да шепотком. Страшное оружие.
— И чего делать будем, батя? Опять ждать?
— Нет. Ждать смерти подобно. Нам нужно знать, кто против нас играет. Я здесь слепой котёнок. Ни имён, ни раскладов не знаю. Генрих — немец, не ратный человек, он в наших делах ни сном ни духом. Фон Визин уехал. А мне нужны глаза и уши.
— Купим? — простодушно предложил Бугай.
— Купим, если денег хватит, — усмехнулся я. — Но сначала надо понять, кого покупать. И что вообще в городе говорят.
Я хлопнул ладонью по столу. План сложился.
— Слушай сюда. Завтра — день разведки. Оружие не светить, рожи делать кирпичом. Пойдём в народ.
— В кабак? — оживился Бугай.
— И в кабак тоже. Но не пить, а слушать. Мне нужно знать, кто в Разрядном приказе верховодит, кроме Лариона. Кто южные дела курирует. С кем Орловский может якшаться.
— А я?
— А ты, друг мой ситный, будешь моей тенью. И пугалом для особо ретивых. Но пальцем никого не трогать! Понял?
— Понял, — вздохнул гигант. — Скукотища.
— Зато живы будем. И с порохом.
Я подошёл к лавке, задумчиво. Рука сама потянулась к груди, к телу. Пальцы коснулись гладкой, тёплой поверхности костяного амулета.
Белла.
Где она сейчас? Топит ли баню? Смотрит ли на степь с вышки, кутаясь в шаль?
«Подожди ещё немного, родная, — прошептал я едва слышно. — Мы тут только начали копать. Грунт каменистый, лопата гнётся, но мы пророем».
За окном завывало. Ветер швырял в слюду пригорошни сухой крупы. Снег пошёл, настоящий, зимний. Но мелкий. При этом колючий и злой. Москва одевалась в белое, пряча грязь и кровь под чистым покровом. Зверь ложился в спячку, но один глаз оставлял открытым.