Мне нужен был лом. Инструмент, чтобы проломить эту стену. Фон Визин дал направление, но его силы здесь уже не хватало. Ларион отфутболил нас, потому что на него надавила сила покрупнее ротмистра. А значит, мне всё же нужна сила, которая выше этой крупной силы. Хочу я этого или нет.
Да, стольник Борис Голицын.
Тот самый козырь в рукаве, о котором говорил немец. «Последний довод». Время пришло.
Но просто так ввалиться к Голицыну нельзя. Это высшая знать. Высшая лига. К нему нахрапом не залезешь, стража у ворот даже слушать не станет, отходят бердышами по хребту и пнут в сугроб. Нужно знать подходы.
Как всё сделать максимально правильно в своём подходе к нему? Вопрос на миллион…
Информация. Опять она, проклятая, дороже золота.
— Идём, Бугай, — я решительно зашагал прочь от площади.
— Куда теперь? В кабак с горя?
— Домой. Думать надо. Рисовать будем, для лучшего понимания.
Вечером в нашем флигеле я разложил на столе чистый лист бумаги, выпрошенный у Генриха — этого добра тут много. Взял перо, макнул в чернильницу (тоже без проблем получил от Генриха).
— Смотри, — я начертил круг. — Это мы. Мелкие сошки.
Рядом нарисовал квадрат.
— Это Разрядный. Стена. Нас туда пустили, но деликатно выкинули.
Провёл стрелку к другому квадрату.
— Посольский. Болото. Там мы увязнем до весны, коли так и дальше пойдёт.
Выше нарисовал звезду.
— Голицын. Наша надежда. Но он высоко.
А теперь самое интересное. Я начертил жирный знак вопроса между Разрядным и нами.
— Кто-то стоит здесь. Кто-то, кто нажал на Лариона. Орловский? Мелковат он для такого влияния на дьяка. Да и тот его открыто презирает. Значит, либо у нашего бывшего атамана есть покровитель. Либо… у нас есть враг, о котором мы даже не подозреваем.
Бугай подкинул полено в печь. Огонь взревел, освещая моё художество. Он поставил передо мной кружку сбитня, исходящего паром.
— Пей, батя. Мозги лучше варить будут.
Я отхлебнул пряного напитка. Мёд, травы, тепло…
— Спасибо, брат. Иногда ты умнее меня.
Я смотрел на схему. Всё сходилось в одной точке. Мне нужно выйти на Голицына. Но сначала мне желательно знать, кто ставит палки в колёса, чтобы прийти к стольнику не с жалобой, а с фактами. С раскладом. С конкретным предложением.
Глава 20
Два дня я маялся во флигеле, как зверь в клетке. Стены давили, Генрих смотрел на меня кисловато, а мысль о том, что нас просто водят за нос в приказах, сверлила мозг похлеще бормашины. Нужно было действовать, но не напролом, а с умом. И тут взгляд упал на седло.
Старое, прямо видавшее виды, верное седло Гнедого, прошедшее со мной огонь, воду и татарские стрелы. Подушка сбилась, кожа на луке потерлась до дыр, а приструга грозила лопнуть при хорошем рывке. Идеальный повод.
— Собирайся, Бугай, — бросил я десятнику, который точил ножик. — Дело есть.
— Опять пороги обивать? — скривился он.
— Нет. Пойдём чинить амуницию. В Кожевенный.
Бугай расплылся в улыбке. Ему явно приглянулись тамошние запахи, или просто надоело сидеть взаперти.
В Кожевенном ряду всё было по-старому: вонь, шум, гам. Мы прошли мимо зазывал, прямиком к той самой лавке под добротным навесом.
Елизавета Дмитриевна была на месте. Стояла у прилавка, перебирая связку уздечек с таким видом, будто это были не куски кожи, а жемчужные ожерелья. Заметив меня, она даже не удивилась. Губы её тронула та самая улыбка — наполовину саркастичная, наполовину уставшая.
— Ну, здравствуй, казак, — произнесла она, откладывая товар. — Что, опять из степи ветром надуло? Или пришёл снова учить нас, сирых, как шкуры в золе квасить?
В голосе её сквозило такое явное ожидание подвоха, что мне стало даже смешно. Она привыкла, что мужики к ней либо с сальными шуточками лезут, либо пытаются цену сбить нахрапом.
— Нет времени на наставления, государыня, — ответил я сухо, сгружая седло на прилавок. Дерево глухо стукнуло. — Дело у меня к твоему мастеру. Седло перебрать надобно, перенабить, кожу сменить, где протёрлась. И на сей раз — плачу звонкой монетой сколько скажешь, по разумению.
Она слегка опешила. Бровь изогнулась дугой. Мой тон, лишённый даже намёка на флирт, сбил её с толку. Вероятно, обычно служилые распушают хвосты, как павлины, пытаясь произвести на неё неизгладимое впечатление. Это то, к чему она привыкла. А тут — пришёл, дело сказал, приготовился платить по справедливости.
В её светлых, внимательных глазах мелькнула искра — интерес игрока, встретившего достойного соперника, и что-то ещё, личное, направленное на меня, как на «неформатного» мужчину.