Вечер прошёл в суете сборов.
Я достал свой лучший (или, вернее, единственный приличный) кафтан, купленный на днях, специально для таких случаев переговоров на высшем уровне. Вычистил его щёткой до такой степени, что ткань чуть случайно не протёрлась. Сапоги надраил салом так, что в носке можно было бриться.
Кстати, о бритье.
— Бугай, тащи ножницы, — скомандовал я. — Будем из меня человека делать.
Десятник кряхтел, сопел, но дело своё знал. Мы подровняли мою отросшую шевелюру, привели в порядок бороду, сделав её аккуратной, «испанской».
— Ты прям жених, батя, — хохотнул Бугай, отряхивая меня от волос. — Хоть сейчас под венец. На свадьбу так не собираются, как ты к этому боярину.
— Это поважнее свадьбы, — буркнул я, разглядывая себя в мутное зеркало. — На свадьбе максимум плясать заставят, а тут могут и на дыбу.
Утро встретило хрустящим морозцем.
— Ты, Бугай, здесь сиди, — сказал я, надевая шапку.
— Это почему ещё? — обиделся гигант.
— Потому что там не свалка и не татарский стан. И даже не Кремль с его приказами. Там полы крашеные, ковры и тишина. Твои сапоги грохочут, как пушки при осаде. Да и вид у тебя… внушительный слишком. Испугаешь челядь, они барина кликнут, а тот решит, что на него покушение. Нет, пойду один. Тут ювелирный подход нужен.
«Главное, чтобы не налажать и не выставить себя „Сашей-ювелиром“», — подумал я и ухмыльнулся.
Бугай рыкнул, но спорить не стал. Понимал, что я прав.
Усадьба Бориса Голицына в Белом городе встретила меня каменной громадой ворот. Это был не дом — крепость, но крепость, одетая в парчу и бархат.
Привратник (судя по описанию Бугая, тот самый, которого напугал мой десятник) признал меня. Молча открыл калитку.
Я шагнул во двор.
И тут же почувствовал себя волком, забежавшим в оранжерею с экзотическими цветами.
Всё здесь кричало о богатстве и власти. Двор вымощен камнем — неслыханная роскошь для деревянной Москвы. Палаты каменные, белёные, с узорчатым крыльцом, расписанным диковинными травами и зверями. Окна большие, со стеклом, а не со слюдой.
Слуги шныряли бесшумно, одетые лучше, чем иные дворяне. Пахло не щами или навозом, а ладаном и дорогим воском.
Меня встретил человек в строгом чёрном кафтане — видимо, дворецкий.
— Есаул Семён? Прошу за мной. Барин ожидают.
Мы прошли через анфиладу комнат. Ковры такие мягкие, что ноги тонули по щиколотку. По стенам — иконы в окладах, сверкающих золотом и камнями. В углу тикали большие настенные часы — редкость неимоверная.
Дворецкий открыл дубовую дверь.
— Входи.
Кабинет стольника был просторным, светлым. Стены обиты тиснёной кожей, полки заставлены книгами (книгами! целое состояние!).
За широким столом, заваленным свитками и картами, сидел человек.
Я ожидал увидеть старого боярина с окладистой седой бородой, в шубе и высокой шапке, сидящего истуканом.
Но стольник Борис Андреевич Голицын оказался совсем другим.
Мужчина лет сорока пяти. Поджарый, жилистый. Лицо гладко выбрито (почти по-европейски, только усы оставлены), нос хищный, взгляд — как у коршуна, который высматривает добычу с высоты. Одет не в парчу, а в удобный, дорогого сукна кафтан. Движения быстрые, резкие.
Он напоминал мне генерального директора крупного холдинга из моего времени. Человека, который привык решать вопросы на миллионы долларов за три с половиной минуты.
Я поклонился — достойно, не ломая шапки.
— Есаул Семён, с Дона, — представился я.
Он не встал. Просто кивнул на стул напротив.
— Садись, есаул. В ногах правды нет, говорят.
Я сел, положив шапку на колени. Спину держал прямо.
Голицын взял со стола бумагу. Я подметил почерк фон Визина.
— Карл Иванович отписал мне о тебе весьма… лестно, — произнёс он. Голос у него был спокойный, но в нём чувствовалась скрытая сила. — И записка твоя с печатью забавной — тоже занятна. Дерзко. Я люблю дерзость, если она умом подкреплена.
Он развернул грамоту ротмистра и начал читать вслух, не таясь.
— «…человек редкой находчивости… при осаде применил средства и хитрости, доселе не имевшие широкого применения… спас гарнизон, когда надежда иссякала… в боевой тактике зело сведущ…»
Стольник читал быстро, пробегая глазами строки. Лицо его оставалось непроницаемым, как у сфинкса. Но когда он дошёл до места, где фон Визин описывал нашу диверсию в турецком лагере и подрыв артиллерии, левая бровь боярина поползла вверх. Очевидно, он читал письмо Карла Ивановича не впервые, но оно по-прежнему его впечатляло.
— Пушки взорвали? В лагере врага? — он оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на меня в упор. — Ночью?