Акакий перевёл дух, явно наслаждаясь своей ролью вестника богов.
— Сказал, мол, дело Тихоновского острога — государственной важности. Что негоже государевым людям без пороха сидеть, пока дьяки штаны протирают. И велел — слышишь? — велел дело из отсылки в Посольский приказ вернуть! Прямо сейчас! И рассмотреть по-новой, безотлагательно!
— И Ларион? — я подался вперёд.
— А что Ларион? Побелел весь, затрясся. С Голицыным тягаться — себе дороже. Тут же кликнул писцов, велел бумагу твою сыскать. Сказал, к третьему дню сам всё разберёт и решение вынесет. Без всяких там промедлений!
Я выдохнул. Три дня. Это не две недели. И не «идите в сад». И конкретика. Это победа. Локальная, но победа.
Бугай за моей спиной довольно крякнул.
— Видишь, батя? Работает!
— Погоди радоваться, — осадил я его. — Акакий, а может, есть ещё что интересного нам поведать?
Подьячий замялся, его взгляд забегал по столу, где тускло блестели крошки хлеба.
— Дык… это… есаул. Я ведь человек маленький. Мне что велят, то и пишу. Но уши-то у меня есть. И глаза.
Я понял намёк. Достал из потайного кармана несколько серебряных монет. Звякнул ими о стол. Глаза Акакия приклеились к этому звуку.
— Говори, — тихо сказал я. — Кто воду мутит? Кто на Лариона давил, чтоб нас в Посольский сунуть?
Акакий сглотнул, оглянулся на дверь и зашептал, наклонившись ко мне через стол:
— Засекин. Матвей Фомич. Боярин.
Я не удивился. Елизавета была права. Пазл с чугунным стуком встал на место.
— И чего ему надо? — спросил я, накрывая монеты ладонью, но не отдавая пока.
— Торговля, есаул. Торговля! — зашипел Акакий. — У него с крымцами дела большие. Шёлк, бархат, ковры… А главное — соль и рыба с низовий. Караваны идут через заставы, где тихо. А вы там, в Тихоновском, шумные больно стали. Турка бьёте, татар гоняете. Матвей Фомич считает, что из-за вас вся торговля встанет. Крымцы, мол, озлобятся и пути перекроют. Ему нужен тихий Дон. Смирный. Чтоб казак сидел и носа не казал. А вы… вы как кость в горле. С пищалями-то да с такими амбициями.
— Значит, он хочет нас задушить? — уточнил я. — Голодом уморить?
— Не то чтобы прямо уморить… Но ослабить. Чтоб сидели тихо. А без пороха какой казак воин? Так, мужик с палкой… Верно я толкую?
Я медленно пододвинул монеты к Акакию. Тот сгрёб их со стола с ловкостью фокусника — раз, и нет серебра, исчезло в широком рукаве.
— Спасибо, Акакий. Ты нам очень помог.
— Вам спасибо, есаул, — расцвёл он. — Если что — я всегда… Только вы это… про меня никому. Матвей Фомич — человек страшный. У него рука тяжёлая.
Когда подьячий исчез, я откинулся на лавке и посмотрел в потолок.
Засекин. Воротила. Человек, для которого государственная граница — это просто статья в бухгалтерской книге. И мы в этой статье — лишний расход или риск убытков.
— Серьёзный дядя, — прогудел Бугай, пробуя пальцем лезвие. — Такого просто так не возьмёшь. Голицын, конечно, гора, но и Засекин не кочка болотная. Сейчас они бодаться начнут, а у нас чубы затрещат.
— Не затрещат, если мы правильную каску наденем, — задумчиво ответил я.
Я встал и начал мерить шагами комнату. Три шага от печи до стола, поворот. Три шага обратно.
Засекин — не Григорий. Григория можно было унизить, сломать физически или морально. С Засекиным так не выйдет. Здесь не работает «сила на силу». Здесь нужны другие рычаги. Дипломатического толка.
Он делец. Купец в боярской шубе. Что для него важнее всего? Прибыль. Стабильность. Поток денег.
Он думает, что сильный острог — это угроза его прибыли. Что мы начнём войну, и караваны встанут.
А что, если перевернуть доску?
Я резко остановился.
— Бугай! — гаркнул я так, что десятник чуть нож не выронил.
— Чего орёшь, батя? Враги лезут?
— Нет. Идея лезет! Дай бумагу. И чернила.
— Опять писанину разводить будешь? — вздохнул он. — Ты скоро всех гусей в Москве без перьев оставишь. Ха-ха-ха!
Я сел за стол, разгладил лист бумаги.
В моей прошлой жизни это называлось «продажа через боль клиента».
Например… Представим, если ты приходишь к инвестору и говоришь: «Дайте денег, нам очень надо кушать», — тебя пошлют. Но если ты говоришь: «Дайте денег, и я обеспечу вам защищённый актив с гарантированной доходностью», — разговор будет другим.
Я обмакнул перо в чернильницу. Клякса упала на стол, но я не обратил внимания.
Забудь про слёзные просьбы. Забудь про «погибаем, спасите». Разрядный приказ — это не благотворительный фонд. Это министерство обороны, сросшееся с министерством финансов. Им плевать на наши жизни, но им не плевать на казну.