Врать было бесполезно. Бугай хоть и прост, как топор, но в ранах разбирается получше иного лекаря.
— Трое, — сказал я, усаживаясь на лавку. Ноги вдруг загудели, отпуская напряжение. — В переулке зажали. Местные душегубы.
— И ты молчал? — он навис надо мной, огромный, страшный в своем гневе. — Я тут лежу, сопли жую, а тебя режут⁈
— Не ори. Зарезали бы — не сидел бы тут. Отбился я. Всех положил… спать, — усмехнулся я криво. — Живы они. Почти.
— Живы… — он сплюнул на пол от злости. — Зря. Надо было кончать гадов. Я бы им кишки на забор намотал! Я бы их…
— Успокойся! — осадил я его. — Сядь. Тебе лежать надо, а то еще лихоманка свалит.
Бугай нехотя опустился на сундук напротив, продолжая сверлить меня взглядом.
— Больше ты один никуда не пойдешь, — отрезал он. — Ни на шаг. Даже до ветру — со мной пойдешь. Плевать мне на сопли, плевать на дьяков. Хоть помирать буду — с тобой поползу.
— Добро, — кивнул я. Спорить сил не было, да и прав он. Второй раз фортуна может и не улыбнуться. — Только повязку помоги сменить. А то я одной рукой неуклюж.
Остаток вечера прошел в молчании. Бугай сопел, разматывая тряпку, промывал рану водой из кувшина, потом, поморщившись, плеснул на неё спирта из моей герметичной фляги — той самой, что я берег как зеницу ока. Жгло адски, но я терпел, стиснув зубы.
— Неглубоко, — буркнул десятник, осматривая разрез. — Мясо задето, но жилы целы. Заживет, как на собаке. Но шрам будет.
— Шрамы украшают мужчину, — отшутился я.
— Дураков они украшают, — парировал Бугай; он приложил чистый лоскут из наших аптечных запасов и перетянул. — Умный мужчина шрамы другим оставляет.
Спать легли поздно. Я лежал, слушая храп десятника, и крутил в голове варианты. Кто?
Засекин? Самый очевидный кандидат. Мотив железный — деньги. Средства есть. Нанять троих бродяг для него — как мне копейку нищему подать. Но доказательств нет. Пойди я к Голицыну с жалобой — засмеют. «Барин, меня хулиганы побили, это наверняка боярин Матвей Фомич виноват!»
Бред.
Орловский? Теоретически возможно. Если он в Москве и узнал, что я здесь, мог с перепугу нанять кого-то. Страх иногда толкает трусов на отчаянные поступки. Но слишком уж умело те ребята меня ждали. Не почерк Орловского. Тот бы скорее яду подсыпал или донос написал. В крайнем случае — ночью украдкой под дверь бы наложил кучу…
Значит, кто-то третий? Кто-то, кому я на мозоль наступил, даже не заметив? Москва — это клубок змей. Серпентарий, мать его. Идешь по улице, думаешь — дорога, а это чья-то спина.
Утром город уже гудел. Новость о моей ночной прогулке разлетелась быстрее, чем чайки над помойкой. И, как водится, обросла такими подробностями, что хоть былины слагай.
Генрих встретил меня на крыльце, когда я вышел подышать. Смотрел он на меня странно. Не как на «дикаря с юга», а с какой-то боязливой почтительностью.
— Доброе утро, есаул, — проскрипел он, косясь на мою перевязанную руку. — Слыхал я… говорят, вы вчера на Варварке дело имели?
— Имел, — кивнул я, не вдаваясь в детали.
— Болтают, — он понизил голос, оглядываясь, — что напало на вас десятеро татей с топорами. А вы их… того… — он сделал неопределенный жест рукой. — Раскидали, даже сабли не обнажив. Одним, говорят, взглядом остановили, а другого словом припечатали так, что тот недвижим стал.
Я чуть не поперхнулся морозным воздухом. Десятеро? Взглядом? Парализовал словом?
Я вам, что, Лю́си⁈
— Брешут, Генрих, — усмехнулся я. — Трое их было. И дубина там была, и нож. А слово — да, было. Крепкое, увесистое русское слово. Помогает в бою, знаешь ли.
Немец покачал головой.
— Народ разное бает. Про колдовство шепчутся. Мол, казак заговоренный, железо его не берет. Вы бы осторожнее, есаул. В Москве слухи о колдовстве — дело опасное. Патриарх шутить не любит.
— Учту, — серьезно ответил я.
На самом деле, эти слухи мне были даже на руку. Пусть боятся. Страх — хорошая броня, получше кольчуги. Если каждый подворотенный грабитель будет думать, что я могу его взглядом в жабу превратить, глядишь, и целее буду.
Днем мы с Бугаем пошли в Кожевенный ряд. Десятник шел рядом, как приклеенный, зыркая по сторонам так свирепо, что прохожие шарахались на другую сторону улицы. Я шел спокойно, но раненую руку держал на перевязи под приоткрытым тулупом.
Елизавета была на месте. Стояла у прилавка, перебирая какие-то шкуры. Увидев нас, она замерла. Взгляд ее серых глаз скользнул по моему лицу, потом опустился ниже, к спрятанной руке, и снова вернулся к глазам. В нем читалась смесь интереса и настороженности. Так смотрят на дикого зверя, который внезапно зашел в дом: красиво, мощно, но черт его знает, что выкинет.