Мы вошли на территорию.
— Есаул государыню проведает, дела обсудит, а тебя, богатырь, девки наши накормят в людской, порасспрашивают о твоей казачьей службе, — подмигнул вежливо Бугаю ключник. — Там пироги с капустой как раз подоспели, горячие.
Бугай, услышав про пироги, мгновенно растерял всю свою суровость и побрёл по указанному направлению, ведомый запахом сдобы, как моряк «летучим голландцем». Я же пошёл к Елизавете.
В горнице на этот раз было уютнее. Свечи горели не только на столе, но и в углах, разгоняя мрачные тени. На столе вместо карты лежал белоснежный плат, стояли тарелки с закусками — солёные рыжики, ломти буженины, мочёные яблоки — и пузатый кувшин.
Хозяйка встретила меня у порога. На ней было платье тёмно-синего бархата с серебряным шитьём. Строгое, закрытое, но сидело оно так, что любой корсет позавидовал бы осанке.
— С победой, есаул! Или как правильно — Семён Прокофьевич? — сказала она вместо приветствия, улыбаясь. Голос её звучал мягче, чем обычно. И с нотками флирта. — Слыхала уже. Всё знаю. В Разряде шум до сих пор стоит.
— Слухами земля полнится, — ответил я, снимая шапку. — А победа пока половинчатая. Но дышать стало легче, однако.
— Проходи, садись. Будем твою победу праздновать. Хоть и малую, да удалую.
Она сама налила мне вина. На этот раз не глинтвейн, а густое, тёмное, привозное. Фряжское, не иначе. Я пригубил. Терпкое, крепкое, сразу ударило в голову, расслабляя натянутые нервы.
— Ну, рассказывай, — потребовала она, присаживаясь напротив. — Как ты их дожал? Шереметев — кремень, его на жалость не возьмёшь.
Я вкратце пересказал баталию в приказе. Не обо всём, конечно, но ключевые моменты упомянул: про фон Визина, про экономию казны, про ручательство. Некоторые особенно едкие реплики дьяков я опустил — ни к чему было засорять приятную вечернюю беседу той канцелярской грязью.
Елизавета слушала внимательно, подперев подбородок рукой. Она почти не перебивала, лишь изредка едва заметно кивала, когда речь доходила до особенно щекотливых мест. В её глазах плясали бесенята — тот самый огонёк живого ума и лёгкого азарта, который появляется у людей, когда они наблюдают красивую партию, разыгранную на доске. Иногда уголки её губ трогала тень улыбки, словно она заранее угадывала, чем закончится очередной поворот этой истории.
— Молодец, — кивнула она, когда я закончил. — Хитёр ты, Семён. А знаешь, почему тот дьяк с бородавкой на носу, который первым начал задавать вопросы, промолчал в последний момент?
Я замер с кубком в руке.
— Догадываюсь, что не по доброте душевной.
— Верно догадываешься. Жена у него, Марфа Петровна, женщина… влиятельная. И очень любит наряды.
Елизавета усмехнулась, отпила вина и продолжила, понизив голос, словно доверяла мне государственную тайну:
— Я через свою подругу, боярыню одну, передала Марфе Петровне отрез венецианского бархата. Редкого, цвета вечернего неба. И брошь серебряную, с бирюзой. Мелочь, казалось бы. Но Марфа Петровна мужу шепнула, что негоже хороших людей топить почём зря. Особенно тех, у кого друзья такие щедрые.
Я поперхнулся.
— Бархат? Брошь?
— Именно. Ты думаешь, политика делается только в палатах боярских, где бородатые мужики лбами стукаются? — она рассмеялась, и смех этот был похож на звон серебряных колокольчиков. — О нет, есаул. Политика плетётся в теремах, в спальнях, на женских половинах. Мужья думают, что они правят миром, а жёны правят мужьями.
Я смотрел на неё с искренним восхищением.
— Выходит, ты существенно моё прикрытие обеспечила, пока я там перед ними распинался? Паутину сплела?
— Каждый воюет своим оружием, — пожала она плечами. — У тебя — слово и логика. У меня — подарки и сплетни. Вдвоём мы их и взяли в клещи.
— Ловко, — признал я. — Ох, ловко. Я-то думал, я здесь стратег великий, а оказывается, за меня уже половину работы сделали. Благодарствую, Елизавета Дмитриевна. Век не забуду.
— Будешь должен, — она подмигнула. И в этом жесте было столько простого, человеческого озорства, что купчиха-железная-леди на миг исчезла, уступив место молодой женщине.
Мы выпили ещё. Разговор потёк свободнее. О Москве, о нравах, о том, как сложно здесь жить честному человеку.