К Александру Блоку, самой яркой звезде русского символизма, Есенин явился по двум причинам. Во-первых, он давно уже тяготел к символизму, хотя сам этого не осознавал и не считал себя символистом. Но «Сонет», написанный в начале 1915 года, не только символистское произведение, но и явное подражание Блоку, а именно – «Стихам о прекрасной даме».
Во-вторых, Блок был одним из самых известных поэтов Серебряного века, мэтром, кумиром миллионов, и знакомство с ним могло оказаться весьма полезным (не говоря уж о том, если получится заручиться его поддержкой). В Москве, правда, имелся свой мэтр и кумир – Валерий Брюсов, председатель правления известного литературно-художественного кружка, сплошь состоявшего из знаменитостей, но по приезде в Москву Есенин в горние сферы соваться не рискнул – куда уж с суконным-то рылом в калашный ряд лезть? – и удовольствовался Суриковским кружком, который был попроще. Да и вообще Брюсов не располагал к тому, чтобы незнакомые «ходоки» являлись к нему со своими виршами, а вот ходить к Блоку у крестьянских поэтов стало привычкой, которая постепенно перерастала в традицию. Да и наш герой к весне 1915 года уже успел набраться нахальства – житье в таком бойком городе, как Москва, сильно к этому располагает. «С наскоку» получить аудиенцию не удалось, и Есенин оставил прислуге записку, которую аккуратный Блок сохранил. Вот что написал наш герой своему кумиру:
«Александр Александрович! Я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное. Вы меня не знаете, а может где и встречали по журналам мою фамилию. Хотел бы зайти часа в 4. С почтением, С. Есенин».
Тон немного нагловатый, и даже «с почтением» его не смягчает. Но Блок в назначенное Есениным время оказался дома, принял незваного гостя довольно тепло, а после записал на обороте есенинской записки: «Крестьянин Рязанской губ., 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные. Язык. Приходил ко мне 9 марта 1915». Сам же Есенин рассказывал о первой встрече с Блоком так:
«Не помню сейчас, как мы тогда с ним разговор начали и как дело до стихов дошло. Памятно мне только, что я сижу, а пот с меня прямо градом, и я его платочком вытираю.
– Что вы? – спрашивает Александр Александрович. – Неужели так жарко?
– Нет, – отвечаю, – это я так. – Хотел было добавить, что в первый раз в жизни настоящего поэта вижу, но поперхнулся и замолчал.
Говорили мы с ним не так уж долго. И такой оказался хороший человек, что сразу меня понял. Почитал я ему кое-что, показал свою тетрадочку. Поговорили о том, о сем. Рассказал я ему о себе.
– Ну хорошо, – говорит Александр Александрович, – а чаю хотите?
Усадили меня за стол. Я к тому времени посвободнее стал себя чувствовать. Беседую с Александром Александровичем и между делом – не замечая как – всю у него белую булку съел. А Блок смеется.
– Может быть, и от яичницы не откажетесь?
– Да, не откажусь, – говорю и тоже смеюсь чему-то.
Так поговорили мы с ним еще с полчаса. Хотелось мне о многом спросить его, но я все же не смел. Ведь для Блока стихи – это вся жизнь, а как о жизни неведомому человеку, да еще в такое короткое время, расскажешь?
Прощаясь, Александр Александрович написал записочку и дает мне.
– Вот, идите с нею в редакцию (и адрес назвал), по-моему, ваши стихи надо напечатать. И вообще приходите ко мне, если что нужно будет.
Ушел я от Блока, ног под собою не чуя. С него да с Сергея Митрофановича Городецкого и началась моя литературная дорога. Так и остался я в Петрограде и не пожалел об этом. А все с легкой блоковской руки!»
Сколько правды в этом есенинском рассказе, записанном поэтом Всеволодом Рождественским, одному Богу известно. Но можно предположить, что рассказ о первой встрече нашего героя с Блоком сильно приукрашен. Для сравнения – актер и поэт Владимир Чернявский, которого Есенин называл «Русским Гамлетом», пишет в своих воспоминаниях, что «Блок принял его [Есенина] со свойственными ему немногословием и сдержанностью, но это, видимо, не смутило его: “Я уже знал, что он хороший и добрый, когда прочитал стихи о Прекрасной Даме…”». Сообщение Чернявского косвенно подтверждает текст записки, которую Блок написал Михаилу Мурашеву, журналисту, хорошо известному во многих столичных редакциях: «Дорогой Михаил Павлович! Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо поймете его…»