«Хорошее дело сразу спорится», – говорят в народе. Можно с уверенностью предположить, что дела нашего героя пошли бы в Петрограде хорошо и без помощи Блока, ведь в Петроград приехал совсем другой Есенин, сильно отличавшийся от того, который приехал в Москву. Есенин пообтесался, заматерел, понял, что к чему и что почем, да и действовал уже не наобум, а по продуманному плану. При таких раскладах и при раскрывшемся в полную силу таланте Есенин был просто обречен на успех.
«Мы очень любили деревню, но на “тот свет” тоже поглядывали, – вспоминал Сергей Городецкий. – Многие из нас думали тогда, что поэт должен искать соприкосновения с потусторонним миром в каждом своем образе. Словом, у нас была мистическая идеология символизма. Но была еще одна сила, которая окончательно обволокла Есенина идеализмом. Это – Николай Клюев. К этому времени он был уже известен в наших кругах. Религиозно-деревенская идеалистика дала в нем благодаря его таланту самый махровый сгусток. Даже трезвый Брюсов был увлечен им. Клюев приехал в Питер осенью (уже не в первый раз). Вероятно, у меня он познакомился с Есениным. И впился в него. Другого слова я не нахожу для начала их дружбы. История их отношений с того момента и до последнего посещения Есениным Клюева перед смертью – тема целой книги. Чудесный поэт, хитрый умник, обаятельный своим коварным смирением, творчеством, вплотную примыкавший к былинам и духовным стихам севера, Клюев, конечно, овладел молодым Есениным, как овладевал каждым из нас в свое время. Он был лучшим выразителем той идеалистической системы, которую несли все мы. Но в то время как для нас эта система была литературным исканием, для него она была крепким мировоззрением, укладом жизни, формой отношения к миру. Будучи сильней всех нас, он крепче всех овладел Есениным. У всех нас после припадков дружбы с Клюевым бывали приступы ненависти к нему. Приступы ненависти бывали и у Есенина. Помню, как он говорил мне: “Ей-богу, я пырну ножом Клюева!”».
Людские пути-дорожки со временем нередко расходятся, и старые друзья начинают относиться друг к другу с неприязнью. Сергея Есенина можно назвать «мастером неровных отношений», поскольку он не отличался постоянством не только в любви, но и в дружбе. С одной стороны, Есенин называл Николая Клюева «учитель мой» и говорил, что Блок и Клюев научили его лиричности, и что «с Клюевым у нас завязалась, при всей нашей внутренней распре, большая дружба, которая продолжается и посейчас…» (по состоянию на 1923 год), а с другой…
Впрочем, вот вам фрагмент из письма Есенина литературоведу и критику Разумнику Васильевичу Иванову (Иванову-Разумнику), датированного маем 1921 года. Фрагмент приводится без комментариев, которые здесь излишни: «По-моему, Клюев совсем стал плохой поэт, так же как и Блок. Я не хочу этим Вам сказать, что они очень малы по своему внутреннему содержанию. Как раз нет. Блок, конечно, не гениальная фигура, а Клюев, как некогда пришибленный им, не сумел отойти от его голландского романтизма. Но все-таки они, конечно, значат много. Пусть Блок по недоразумению русский, а Клюев поет Россию по книжным летописям и ложной ее зарисовки всех приходимцев, в этом они, конечно, кое-что сделали. Сделали до некоторой степени даже оригинально. Я не люблю их главным образом как мастеров в нашем языке. Блок – поэт бесформенный, Клюев тоже. У них нет почти никакой фигуральности нашего языка… У Клюева они очень мелкие (“черница-темь сядет с пяльцами под окошко шить златны воздухи”, “Зой ку-ку загозье, гомон с гремью шыргунцами вешает на сучья”, “туча – ель, а солнце – белка с раззолоченным хвостом” и т. д.). А Блок исключительно чувствует только простое слово по Гоголю, что “слово есть знак, которым человек человеку передает то, что им поймано в явлении внутреннем или внешнем”».
Дальше в этом письме достается и Пушкину, и Маяковскому… «Не люблю я скифов, не умеющих владеть луком и загадками их языка», – признается Есенин. А в 1924 году он напишет в стихотворении «На Кавказе»: