«Град Инония, где живет Божество живых» – это символ духовного обновления, символ нового прекрасного мира, который видит поэт:
Обе основные идеи «Инонии» были созвучны идеям большевиков. Большевики считали, что построить новый мир можно только после разрушения старого. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим: кто был ничем, тот станет всем», – говорится в коммунистическом гимне «Интернационал», который до 1944 года был государственным гимном Советского Союза. Есенин пишет о том же, но более красочно:
Атеисты-большевики, отрицавшие всяческий божественный промысел, считали человека единственным преобразователем мира. То же самое утверждает и Есенин, подавая эту мысль как окончательный вывод в заключительных словах своей «маленькой поэмы»: «Наша вера – в силе. Наша правда – в нас!»
В начале поэмы Есенин обращается к Богу и обещает Ему: «Я иным Тебя, Господи, сделаю», покушаясь тем самым не только на основы христианской религии, но и на весь существовавший доселе порядок. На первый взгляд может показаться, что поэт-пророк не раз богохульствует: «Тело, Христово тело, выплевываю изо рта…», «Я кричу, сняв с Христа штаны…» или «даже Богу я выщиплю бороду оскалом моих зубов…», но на самом деле мотивы его были иными. Есенин объяснял Блоку в январе 1918 года: «Я выплевываю Причастие не из кощунства, а не хочу страдания, смирения, сораспятия». В представлении Есенина Октябрьская революция стала крестом, на котором Руси предстояло оказаться распятой, и поэт не принимал подобного сораспятия, не принимал жертв, приносимых во имя «светлого революционного будущего», да и самого этого будущего не принимал, ведь «принятие» означает «оправдание».
Признаем честно, что в стремлении придать своей программе максимальную выразительность поэт немного переборщил с экспрессией. В результате подавляющее большинство верующих христиан не стало доискиваться скрытых смыслов «Инонии», поскольку было оттолкнуто явным – непозволительными словами, употреблявшимися по отношению к священным понятиям. Кроме того, основная идея «Инонии»: «наша правда – в нас!» – противоречила христианскому постулату «человек есть раб Божий». Упрекали Есенина и за кощунственные проклятия («Проклинаю я дыхание Китежа и все лощины его дорог…», «Проклинаю тебя я, Радонеж, твои пятки и все следы!..»), не понимая того, что проклятия Есенин использовал только лишь для выражения недовольства и протеста. Поэту-пророку чужда всяческая жестокость, у него нет стремления нанести вред, он жаждет свободы. Свободы, которую невозможно обрести, находясь в цепях старых догм. Так сбросим же цепи!
«В дни, когда он был так творчески переполнен, “пророк Есенин Сергей” с самой смелой органичностью переходил в его личное “я”, – пишет Владимир Чернявский о периоде рубежа 1917–1918 годов, когда создавалась “Инония”. – Нечего и говорить, что его мистика не была окрашена нездоровой экзальтацией, но это все-таки было бесконечно больше, чем литература; это было без оговорок – почвенно и кровно, без оглядки – мужественно и убежденно, как все стихи Есенина».
Эпоха требовала преобразований вселенского масштаба, и Есенин не мог не откликнуться на этот зов. Апокалипсические картины, которые рисует Есенин, по яркости могут соперничать с теми, что содержатся в Откровении Иоанна Богослова, а лаконичность вкупе с рифмованным слогом делают производимое впечатление более сильным.
Поэт не отрицает божественную силу как таковую – он выступает против старой силы и приветствует новую. «Не хочу я небес без лестницы», – говорит Есенин. Лестница в христианстве символизирует связь между небом и землей, связь между человеком и Богом, путь к спасению. Неба без лестницы поэту не нужно – ему (и всем людям) нужна новая лестница, новый путь, причем этот путь не от Бога, а к Богу. «Слава в вышних Богу и на земле мир!» – провозглашает Есенин в заключительной части «Инонии».