Следуя новой вере, отринувшей распятие и прочие муки, «кто-то» натянул в небесах радугу, которая в христианстве служит олицетворением Божественного прощения, подтверждением союза между Богом и человеком, знаком того, что всемирного потопа больше не будет. Радуга – это та самая лестница, о которой говорит поэт. Только тот, кто повернется от старого мира к новому, сможет увидеть Радугу и увидит, как «новый на кобыле едет к миру Спас»… Некоторые произведения представляют своих создателей в новом свете. Написав «Инонию», Есенин заслужил право именоваться не только поэтом, но и философом. После вдумчивого прочтения и осмысления «Инонию» можно поставить в один ряд с «Исповедью» Блаженного Августина и «Потерянным раем» Джона Мильтона, несмотря на то что маленькая есенинская поэма значительно уступает по объему названным произведениям. Но недаром же говорится – «мал золотник, да дорог».
«Не построить шляпками гвоздиными сияние далеких звезд», – заявляет Есенин, давая понять, что стремиться следует к настоящему, истинному счастью, а не тешить себя иллюзиями. «Трудна дорога, и победа придет еще не скоро, – писал Иванов-Разумник в статье “Испытание в грозе и буре”, посвященной анализу блоковской поэмы “Двенадцать”. – Она придет, вероятно, лишь тогда, когда ясно станет человеку, что нет полного освобождения ни в духовной, ни в социальной революции, а только в той и другой одновременно». Эти слова в полной мере можно отнести и к «Инонии».
Общественность восприняла «Инонию» по-разному, преимущественно – в негативном ключе. Одни обвиняли Есенина в кощунстве, другие – в измене революционным идеалам, а третьи утверждали, что «горы слов наворочены только для того, чтобы оповестить мир о “золотом яйце”, которым снесся автор». Но были и такие, кто смог понять поэта и оценить глубину его замысла. Понявшие считали «Инонию» гениальным произведением. «Он исходил песенной силой, кружась в творческом неугомоне, – вспоминал о Есенине один из видных деятелей советской литературы двадцатых годов Вячеслав Полонский (Гусинский). – В нем развязались какие-то скрепы, спадали какие-то обручи, – он уже тогда говорил о Пугачеве, из него ключом била мужицкая стихия, разбойная удаль, делавшая его похожим на древнего ушкуйника, молодца из ватаги Степана Разина. Надо было слышать его в те годы: с обезумевшим взглядом, с разметавшимся золотом волос, широко взмахивая руками, в беспамятстве восторга декламировал он свою замечательную “Инонию”, богоборческую, дерзкую, полную титанических образов, – яростный бунт против старого неба и старого бога. Он искал точку, за которую ухватиться: “Я сегодня рукой упругою Готов повернуть весь мир”. Это было в те годы самым сильным его ощущением».
Жить в эпоху перемен невероятно увлекательно, особенно если есть возможность выразить свою сопричастность происходящему. «Не стоит бояться перемен. Чаще всего они случаются именно в тот момент, когда они необходимы», – учил Конфуций.
ПОСТСКРИПТУМ. Есенин очень скоро осознал несостоятельность своих утопических взглядов, изложенных в поэме «Инония». В его творчестве начала двадцатых годов не раз звучит тема отказа от былого, тема прощания с прошлым. Взять хотя бы это:
Или:
Манифестация женщин и детей в Петрограде в дни Февральской революции. 1917
Продажа газеты «Правда» на Дворцовой площади. 1917
Сергей Есенин. 1918
Есенин выступает перед митингующими. 1922
Обложка коллективного сборника «Красный звон» с участием Сергея Есенина. 1918
Глава десятая. Грехопадение в левое крыло