Февральскую революцию большинство российских писателей и поэтов приветствовало как освобождение от давно опостылевших всем монархических оков и провозвестницу светлого будущего. Увы, будущее оказалось не столь уж и светлым, но сейчас речь не об этом. Отношение к «внезапно случившейся» Октябрьской революции было совсем иным, в лучшем случае настороженно-выжидательным, а в худшем – отрицательным. «Да, смертная казнь на фронте отменяется, но не вводится ли она в тылу? – вопрошал Иванов-Разумник. – Прежде с ужасающим фарисейством хотели казнить солдата за кражу пятнадцати яблок; могу ли я быть уверен, что теперь не будет казни за идею? Нет, я не уверен – скорее даже уверен в противном. Ибо я вижу, что смертная казнь свободного слова – уже началась. Диктатура одной партии, “железная власть”, террор – уже начались и не могут не продолжаться. Ибо нельзя управлять иными мерами, будучи изолированными от страны». «Кончился этот проклятый год, – писал в дневнике Иван Бунин. – Но что дальше? Может, нечто еще более ужасное. Даже наверное так». «Хаосом» и «ураганом сумасшествия» назвал Октябрьскую революцию Константин Бальмонт. «И так мое сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром Скрежещет – корми-не корми! – признавалась Марина Цветаева, – Как будто сама я была офицером В Октябрьские смертные дни».
«Небо – как колокол, Месяц – язык, Мать моя – родина, Я – большевик», – провозгласил Есенин в поэме «Иорданская голубица», опубликованной 18 августа 1918 года в рязанской газете «Известия губернского совета рабочих и крестьянских депутатов». При этом Есенин не был и никогда не стал членом большевистской партии. Заявление «Я – большевик» отражало не партийную принадлежность, а мировоззрение поэта, которому было по пути с новой властью. Однако это заявление прозвучало с некоторым опозданием, что дало повод для обвинений в двурушничестве.
«“Отрок с полей коловратых” Есенин громко “возопил”: “Мать моя родина, я – большевик” – и перепорхнул в литературное приложение “Известий ЦИКа”, а оттуда и в пролетарские издания», – писал в статье с броским названием «В клюквенном море “пролетарской” поэзии», опубликованной в марте 1919 года в тамбовском журнале «Грядущая культура», критик Семен Евгенов. В статье досталось не только Есенину, но и другим поэтам, принявшим Октябрьскую революцию не сразу или не безоговорочно.
Но на самом деле наш герой, несмотря на свои крестьянские симпатии по отношению к эсерам, принял большевистскую Октябрьскую революцию сразу же и без какого-либо камня за пазухой, поскольку увидел в ней свой шанс, шанс оказаться впереди прочих и добиться Настоящей Славы. Только вот заявил он об этом не совсем внятно и не вполне четко. Первым откликом поэта на Октябрьскую революцию стало стихотворение (или очередная маленькая поэма) «Преображение», написанное в ноябре 1917 года.
«Грехопадение в левое крыло», в котором обвиняли Сергея Есенина в 1918 году, на самом деле произошло в ноябре 1917 года. Архангел Егудиил (Иегудиил), покровитель всех усердно трудящихся, сжигает новый, то есть – контрреволюционный, Содом, а из красных врат (не только «красивых», но и «коммунистических») выходит новый Лот, человек новой революционной эпохи. Но содержание «Преображения» аллегорично, а аллегории каждый волен толковать по-своему. Заявление «я – большевик» предельно ясно и никаким толкованиям не подлежит, его поняли и те, кто не вник в смысл «Преображения».
«За эти два-три часа мы переворошили всю современную литературу, основательно промыли ей кости и нахохотались до слез, – вспоминал поэт Петр Орешин, творчество которого было созвучно творчеству нашего героя.