Есенину и его товарищам грозили весьма крупные неприятности. В рамках революционной законности, согласно которой интересы революции и революционного пролетариата стояли выше законов, можно было «исполнить», то есть – расстрелять любого «контрреволюционера» без суда и следствия. В частности, пятьдесят семь человек, проходивших по делу «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева» (в том числе и Николай Гумилев), были расстреляны в августе 1921 года по постановлению Петроградской губернской чрезвычайной комиссии, которое было опубликовано уже после расстрела. С учетом того, что содержательница нелегального заведения Зоя Шатова приехала в Москву из Тамбова, где с ноября 1920 года по июнь 1921 полыхало одно из самых крупных крестьянских восстаний против советской власти, вполне можно было протянуть нить от этого восстания к квартире на Никитском бульваре и составить на бумаге новый заговор, похлеще Таганцевского…
«Летом 1921 я сидела во внутренней тюрьме ВЧК на Лубянке, – вспоминала эсерка Мина Свирская, познакомившаяся с нашим героем в 1917 году в Петрограде. – К нам привели шестнадцатилетнюю девушку, которая приехала к своей тетке из провинции. Тетка содержала нелегальный ресторан. Для обслуживания посетителей она выписала племянницу. Органами ВЧК учреждение это было обнаружено. Устроена засада, всех приходивших задерживали. Задержаны были и Есенин, Мариенгоф и Шершеневич [Свирская спутала Шершеневича с Колобовым]. Их привезли на Лубянку. Тетку, эту девушку и еще кого-то поместили в камере, а целую группу держали в “собачнике” и выпускали во двор на прогулку. Я увидела Есенина. Он стоял с Мариенгофом и Шершеневичем довольно далеко от нашего окна. На следующий день их снова вывели на прогулку. Я крикнула громко: “Сережа!” Он остановился, поднял голову, улыбнулся и слегка помахал рукой. Конвоир запретил им стоять. Узнал ли он меня? Не думаю. До этого я голодала десять дней, и товарищи нашли, что я очень изменилась. Окно было высоко, и через решетку было трудно разглядеть, хотя щитов тогда еще не было. На следующий день всю эту группу во дворе фотографировали. Хозяйку, матрону очень неприятного вида, усадили в середине. Есенин стоял сбоку. Через некоторое время меня с группой товарищей увезли в Новосибирск. Я рассказала об этом товарищам, и Федорович сказал, что это, видимо, тот случай, о котором начальник следственного отдела ЧК Самсонов ему сказал: “думали, открыли контрреволюционную организацию, а оказалась крупная спекуляция”».
Расследованием спекуляций занималась Особая межведомственная комиссия, в которой работала секретарем Галина Бениславская… «Каждый вечер захожу в СОПО [московское отделение Всероссийского союза поэтов] узнать, что слышно о Есенине, – вспоминала Надежда Вольпин. – Отвечают мне неохотно и не очень правдиво. Или это мне вообразилось – со страху за Есенина? Время бурное, тут и без вины пропасть недолго! …Поздний вечер. Отчитав с эстрады свои последние стихи, я прошла в зал поэтов. Ко мне сразу подступили две молодые женщины. Одна – высокая, стройная, белокурая, с правильным, кукольно-красивым и невыразительным лицом; назвалась Лидой, без фамилии. Вторая среднего роста, нескладная, темнокосая, с зелеными в очень густых ресницах глазами под широкой чертой бровей, тоже очень густых и чуть не сросшихся на переносье. Лицо взволнованное, умное: Галина Бениславская. Просят меня разузнать в правлении СОПО о Есенине – где он сидит и по какому делу. Я отклоняю просьбу:
– Спрашивала. Мне не ответят.
Те не поверили, настаивают. Думают, глупые, что во мне говорит обывательский страх. Страх-то есть, но страшусь не за себя.
– Я не из пустого любопытства, – сказала, наконец, темноволосая. – Я могу помочь.
Услышав “могу помочь”, я решилась вызвать к ним Грузинова: он у нас секретарь Правления, и, знаю, предан Есенину…»