«Милая Галя! Вы мне близки как друг, – написал Бениславской Есенин 21 марта 1925 года. – Но я Вас нисколько не люблю как женщину».
С учетом всего, что Бениславская сделала для нашего героя, да и вообще из соображений человечности, завершить роман можно было бы и помягче. Одно и то же можно сказать разными словами, не обязательно «карябать» по живому. То ли Есенин устал от бесконечной жертвенности Бениславской, то ли понимал, что поставить точку в отношениях можно лишь таким способом… Написанное в коротком письме Есенин выразил в стихотворении «Не криви улыбку, руки теребя…», которое написал в октябре 1925 года:
И вот еще один показательный отрывок из письма, отправленного Бениславской из Батума: «Думаю, у Вас не хватило смекалки сходить на Большую Дмитровку, 10, в отделение “Зари Востока”, спросить там Фурмана, взять комплект, переписать, что мной напечатано, и продать хоть черту, хоть дьяволу, чтоб только у Вас были деньги. Газетной вырезкой не сдавайте. Будут меньше платить». В подобном тоне пишут подчиненным, но не любимым женщинам, да и в общении с подчиненными выражений вроде «думаю, у Вас не хватило смекалки» лучше избегать.
«Сергей – хам, – напишет в дневнике Бениславская в 1925 году. – При всем его богатстве – хам. Под внешней вылощенной манерностью, под внешним благородством живет хам. А ведь с него больше спрашивается, нежели с какого-либо простого смертного. Если бы он ушел просто, без этого хамства, то не была бы разбита во мне вера в него… Обозлился на то, что я изменяла? Но разве не он всегда говорил, что это его не касается? Ах, это было все испытание?! Занятно! Выбросить с шестого этажа и испытывать, разобьюсь ли?! Перемудрил! – Конечно, разбилась! А дурак бы заранее, не испытывая, знал, что разобьюсь. Меня подчинить нельзя. Не таковская! Или равной буду, или голову себе сломаю, но не подчинюсь. Сергей понимал себя, и только… Боже мой, ведь Сергей должен был верить мне и хоть немного дорожить мной, я знаю – другой такой, любившей Сергея не для себя самой, другой он не найдет; и Сергей не верил, швырялся мной. И если я не смогла отдать Сергею все совсем, если я себя как женщину не смогла бросить ему под ноги, не смогла сломать свою гордость до конца – то разве ж можно было требовать это от меня, ничего не давая мне?»
Женитьбу Есенина на Софье Толстой, которую он явно не любил, Бениславская объясняет так: «Наконец, погнался за именем Толстой – все его жалеют и презирают: не любит, а женился – ради чего же, напрашивается у всех вопрос, и для меня эта женитьба открыла глаза: если она гонится за именем, быть может того не подозревая, то они ведь квиты. Если бы в ней чувствовалась одаренность, то это можно иначе толковать. Но даже она сама говорит, что, будь она не Толстая, ее никто не заметил бы даже. Сергей говорит, что он жалеет ее. Но почему жалеет? Только из-за фамилии… Ведь он такая же блядь, как француженки, отдающиеся молочнику, дворнику и прочим. Спать с женщиной, противной ему физически, из-за фамилии и квартиры – это не фунт изюму. Я на это никогда не могла бы пойти. Я не знаю, быть может, это вино вытравило в нем всякий намек на чувство порядочности… Ну, да всяк сам свою судьбу заслуживает».
Всяк сам свою судьбу заслуживает. 3 декабря 1926 года Галина Бениславская покончила с собой на могиле Есенина на Ваганьковском кладбище. В предсмертной записке она написала: «Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина… Но и ему, и мне это все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое…»
Похоронили Галину рядом. Если встать лицом к памятнику поэта, то ее могила будет сразу за ним. год понадобился Бениславской для того, чтобы написать воспоминания о Сергее Есенине, которые, тем не менее, остались незавершенными… Впрочем, нет – Галина завершила их, выстрелив в себя из револьвера.
«И на самом деле Сергей Александрович по существу был хорошим, но его романтика, его вера в то, что он считал добром, разбивались о бесконечные подлости окружавших и присосавшихся к его славе проходимцев, пройдох и паразитов, – писала Бениславская не столько для современников и потомков, сколько для себя самой. – Они заслоняли Есенину все остальное, и только, как сквозь туман, сквозь них виделся ему остальной мир. Иногда благодаря этому туману казалось, что тот остальной мир и не существует. И он с детской обидой считал себя со своими хорошими порывами дураком. И решал не уступать этому окружению в хитрости и подлости. И почти до конца в нем шла борьба этих двух начал – ангела и демона. А “повенчать розу белую с черною жабой” он не сумел, для этого надо очень много мудрости, ее не хватило…»