Мир тесен. В тридцатых годах Игорь Львович Миклашевский будет учиться в школе номер восемьдесят шесть на Красной Пресне вместе с Юрием Сергеевичем Есениным, правда – в разных классах. Такое вот совпадение.
В 1923 году труппа Камерного театра отправилась в турне по Западной Европе. Миклашевской не с кем было оставить пятилетнего сына, и она вынужденно осталась в Москве, где в августе познакомилась с Сергеем Есениным, которому срочно потребовалась муза.
«Помню, как первый раз он пришел ко мне, – вспоминала Миклашевская. – Я сидела в кресле, а он сидел на ковре, держал мои руки и говорил: “Красивая, красивая…” …А я ведь очень трудно жила, и ко времени встречи с Есениным была очень измученной и усталой. У меня была основная забота – прокормить себя и ребенка. Мне приходилось оставлять сына одного, когда уходила в театр. После репетиций, представлений скорей бежала домой, тревожась за малыша. Не работать нельзя было. Средств не было… Целый месяц мы встречались ежедневно. Очень много бродили по Москве, ездили за город и там подолгу гуляли. Была ранняя золотая осень. Под ногами шуршали желтые листья…
– Я с вами, как гимназист… – тихо, с удивлением говорил мне Есенин и улыбался…
Есенин трезвый был очень застенчив. На людях он почти никогда не ел. Прятал руки, они казались ему некрасивыми. Много говорилось о его грубости с женщинами. Но я ни разу не почувствовала и намека на грубость… Очень не нравились мне и многие другие “друзья”, окружавшие его. Они постоянно твердили ему, что его стихи, его лирика никому не нужны. Прекрасная поэма “Анна Снегина” вызывала у них иронические замечания: “Еще понюшку туда – и совсем Пушкин!” Они знали, что Есенину больно думать, что его стихи не нужны. И “друзья” наперебой старались усилить эту боль. “Друзей” устраивали легендарные скандалы Есенина. Эти скандалы привлекали любопытных в кафе и увеличивали доходы. Трезвый Есенин им был не нужен. Когда он пил, вокруг него все пили и ели на его деньги…
Как-то сидели в отдельном кабинете ресторана “Медведь” Мариенгоф, Никритина, Есенин и я.
Мне надо было позвонить. Есенин вошел со мной в будку, обнял меня за плечи. Я ничего не сказала, только повела плечами, освобождаясь из его рук. Когда вернулись, Есенин сидел тихий, задумчивый.
– Я буду писать Вам стихи.
Мариенгоф засмеялся:
– Такие же, как Дункан?
– Нет, ей я буду писать нежные…
Первые стихи, посвященные мне, были напечатаны в “Красной ниве”:
Кстати говоря, Миклашевской выпал случай познакомиться с Дункан. Это произошло 31 декабря 1923 года во время встречи Нового года у актрисы Камерного театра Елизаветы Александровой. «Я впервые увидела Дункан близко, – пишет Миклашевская. – Это была крупная женщина, хорошо сохранившаяся. Своим неестественным, театральным видом она поразила меня. На ней был прозрачный хитон, бледно-зеленый, с золотыми кружевами, опоясанный золотым шнуром, с золотыми кистями, и на ногах золотые сандалии и кружевные чулки. На голове – зеленая чалма с разноцветными камнями. На плечах – не то плащ, не то ротонда бархатная, зеленая, опушенная горностаем. Не женщина, а какой-то очень театральный король.
У нее был очаровательный, очень мягкий акцент. Села она рядом со мной:
– Красиф? Нет, не ошень красиф. Ну, нос красиф. У меня тоже нос красиф. Ти отнял у меня мой муш! Вся Европа знайт, что Есенин мой муш, и первый раз запел про любоф вам? Нет, это мне! Есть плохой стихотворень “Ты простая, как фсе” – это вам!
И вдруг неожиданно сорвала с головы чалму:
– Произвел впечатлень на Миклашевскую, теперь можно бросить, – и чалма, и плащ полетели в угол. И мило улыбнулась: – Приходить ко мне на чай – а я вам в чашку яд положу!»
Айседора очень тяжело «отпускала» Есенина и все никак не могла смириться с мыслью о том, что потеряла его навсегда – уж слишком хорошо и многообещающе все начиналось. Да, хорошо, только вот Есенина Айседора никогда не понимала и не пыталась понять, она создала в своем воображении иллюзорный образ и носилась с ним. А вот Августа Есенина понимала и здравомысляще оценивала их отношения, не претендуя на то, чего не могла получить. Как говорится, маленькие радости лучше крупных разочарований. Нет – не маленькие! Кому еще Есенин посвящал по семь стихотворений? Никому, только Августе Миклашевской! Все прошло, а стихи – остались.