Последние два года стали самыми тяжелыми в жизни нашего героя, который метался в поисках своего места в жизни и пытался лечить душевные раны древним способом, от которого вреда гораздо больше, чем пользы. Рюрик Ивнев считал, что Есенин «сжигал свою жизнь для того, чтобы видеть себя в огне самосожжения и петь певучее и убедительнее… что он сознательно приносил себя в жертву своему творчеству… сжигал себя для того, чтобы ярче гореть». Объяснение красивое, но не очень-то убедительное, явно навеянное есенинскими словами: «И похабничал я и скандалил для того, чтобы ярче гореть…» Но здесь Есенин явно художественно преувеличивает, а следом за ним преувеличивает Ивнев. На самом деле терзания Есенина были вызваны не стремлением к «самосожжению», а неприкаянностью, ощущением уходящей из-под ног почвы, крушением былых надежд и отсутствием новых, пересмотром отношений со старыми друзьями и т. д. Образно говоря, Есенин впал в состояние некоей «ломки», и некому было его поддержать, кроме безмерно преданной, но нелюбимой и потому раздражавшей своей преданностью Галины Бениславской. Враги травили поэта и норовили укусить его побольнее, «друзья» (в данном контексте это слово хочется взять в тройные кавычки) всячески эксплуатировали его расположение к ним, с родственниками хорошего контакта не имелось, да вдобавок ко всему еще и Черный Человек досаждал по ночам.
Поэма «Черный человек», написанная после возвращения из заграничной поездки и переработанная в конце 1925 года, – это сгусток боли, крик израненной души, просьба о помощи, которая при жизни поэта не была никем услышана.
О том, как «поддерживали» Есенина его друзья-приятели, можно судить хотя бы по воспоминаниям Анны Назаровой: «Помню историю с уходом (деликатно выражаясь) Есенина из санатории. Аксельрод и Сахаров пришли навестить Есенина и уговорили его с ними прогуляться. У Есенина не было шубы. Аксельрод привез бекешу чью-то, одели Есенина и, не сказав ничего врачам, увезли его прямо в кабак. Есенин напился, поскандалил, и на следующий день с трудом удалось отвезти его снова в санаторию… Как было работать Есенину, живя в такой обстановке? Без комнаты, без денег, больной, у него сил не было послать всех к черту, и доброта его (ему) мешала. Даже не доброта, а было в нем что-то, что обидеть человека он мог только в пьяном виде. Зато и не любил он, чтоб видели его пьяным некоторые. Я помню, как после скандала, о котором я пишу выше, в день моего рождения, и который видела Катя, Есенин мучился, что: “Катерина была тут. Не надо ей этого видеть”. Не любил он показываться “в черновом виде”, как он говорил, и долго стеснялся даже нас. И уже только потом – спокойно шел домой, какой бы ни был».
В феврале 1924 года, вскоре после выписки из профилактория, Есенин, будучи в нетрезвом виде, поранил стеклом левую руку так глубоко, что понадобилась госпитализация в Шереметевскую больницу (ныне известную как Институт скорой помощи им. Склифосовского). Галина Бениславская вспоминала о том, как упросила лечащего врача задержать Есенина в клинике на две лишние недели. «Вообще в Шереметевской больнице было исключительно хорошо, несмотря на сравнительную убогость обстановки… – писала Бениславская. – С. А., как всегда в трезвом состоянии, всеми интересовался, был спокойным, прояснившимся, как небо после слякотной серой погоды. Иногда появлялись на горизонте тучи, после посещения С. А. его собутыльниками, кажется, умудрявшимися приносить ему вино даже в больницу. Тогда он становился опять взбудораженным, говорил злым низким голосом, требовал, чтобы его скорей выписывали».