Ася долго плакала. Потом сказала:
— Не хочу тебя видеть. Были бы родители живы, я бы к ним с детьми уехала. А теперь… Уйди, Валера!
И он ушёл. Трое суток шлялся по приятелям, пил с ними. Покуда Ася не разыскала его у Севки Петрова:
— Сев, скажи ему, пусть домой едет.
Дома она сказала:
— Ты, конечно, подлец, Валера. Такое горе мне принёс. Ведь я люблю тебя. И ладно бы, если б ты влюбился… А то просто так, с первой встречной-поперечной сучонкой…
— Да говорю же, наверняка ничего и не было!
— Да наверняка всё было! Хотя… мне бы тоже хотелось, чтобы ничего не было.
Приближался Новый год. Мир в семье Артосовых не наступил, но и война отодвинулась. Валерий старался при Асе не вздыхать, хотя о Тане думал постоянно. И думал так: «Пусть уж она и не позвонит мне. Время — доктор. Болячка засохнет и отвалится. И как же угораздило на старости лет влюбиться! Ведь скоро уже полтинник!»
С той роковой ночи в Хиттадува прошёл почти месяц. Не звонит, значит, уже и не позвонит. Ведь там муж, которого потерять далеко не любая захочет. С ним, конечно, скучновато, но зато надёжно, никаких потрясений.
Однажды позвонил Лещинский:
— Портосов, здорово!
— Ну здравствуй, шляхетская лещина.
— Ладно тебе дурака валять. Я, между прочим, тебя, можно сказать, грудью закрыл, как Матросов. Настюха твоя звонила, спрашивала, как ты там себя вёл на Цейлоне. Я сказал, что кто только тебя не соблазнял, но ты был как Брестская крепость.
— Спасибо, Вадик! Ладно уж, забудем иные моменты.
— Кстати… Перечитывал тут твои стихи… Не обижайся, но ты, как бы, это… Ну что греха таить — крупный поэт!
— Спасибо, друг! А я, если честно, искренне преклоняюсь перед твоими статьями.
За пять дней до Нового года Ася пришла к мужу, который спал отдельно на диване. И всё было так, как в их первые дни любви, но потом Ася рыдала:
— Сволочь же ты, Валера! Всё равно я тебя никогда теперь не прощу!
Но с утра в семье наступил мир. Артосов ходил и пел, чинил по дому всё, что нельзя было оставлять непочиненным в старом году. И все радовались, бодро готовились к встрече любимого праздника, чистили, драили, наводили красоту в квартире.
А вечером позвонила Таня.
Артосова как обожгло. Ему казалось, мир рушится, пол проваливается под ногами, а главное, что Ася всё видит, потому что Артосов горит и сияет, будто факел.
— О, Танечка, как я рад вас слышать! — говорил он отстранённым голосом. — С наступающим! Я столько рассказывал о вас жене, какую ваш муж нам устроил поездку.
На том конце связи приняли игру:
— Валерий Иванович, я тоже много рассказывала о вас мужу. О том, какой вы замечательный поэт и интересный собеседник. И я хотела бы вас пригласить на одну предновогоднюю вечеринку. С тем, чтобы вы почитали людям свои произведения. Пригласите и вашу супругу.
— Большое спасибо! Записываю, когда, где? — бодрым и громким голосом щебетал Артосов, а сам боялся, что вот-вот рухнет и помрёт. Точнее, не помрёт даже, а издохнет, как собака.
— Что ещё за Танечка? — спросила Ася.
— Жена того богатея, который большую часть денег. За поездку. На Цейлон.
— Я такую страну даже знать не хочу. Даже не произноси в нашем доме её название!
— Тем более, что официально — Шри Ланка.
— И этого не надо. И что хотела?
— Предлагает выступить со стихами. Обещает хорошо заплатить.
— Иди, конечно.
— Ну Ась! Она-то ни при чём. А к Новому году пару сотен долларов… Да и не было ничего, не бы-ло!
— Ну а я чего говорю, сходи. Совмести приятное с полезным.
Встреча была назначена не где-нибудь, а в бывшем Доме Дружбы народов, а ещё до того бывшем особняке Аркадия Морозова, выстроенном в виде мавританского замка. Про него ещё анекдот есть, что когда мать миллионера Аркадия увидела это строение, она сказала: «Раньше только я знала, что ты дурак, а теперь и вся Москва узнает». Но здание роскошное, а внутри отделано великолепно, пол в мозаичных свастиках, чёрных на белом фоне, даже лужковский запрет на свастики в Москве не коснулся этого пола. Таня встретила Артосова у входа, торопливо и чуждо поцеловала в щёчку, повела внутрь. Артосов стал рассказывать ей анекдот про Аркадия Морозова и его мать, но Таня перебила его:
— Извини, выпей пока чего хочешь, перекуси, я попозже к тебе подойду. Не обижайся.
Артосов оробел. Вокруг него вальяжно, как Лещинский, ходили явно не бедные слои населения, и ему, дурачку, стало стыдно, что все видят его костюм — не от Версаче, а с оптового рынка. Не за десять тысяч баксов, а за четыре тысячи рублей. Чтоб отмахнуться от этого глупого стыда, он сначала опрокинул пару бокалов шампанского, которое носили повсюду, но никто его особо не разбирал.