Анна легонько тронула его локоть:
— О чём задумался? Преследователь тревожит? Вон он в газету уткнулся — читает или просто прикрывает свою рожу...
— Чёрт с ним, — сказал Есенин сердито. — Я о нём уже забыл. Вот скотина!.. — Он как-то болезненно вздохнул, откинув голову на спичку скамейки. — Надо в Петербург подаваться, Анна. Здесь, в этой провинциальной и разжиревшей Москве, ничего не добьёшься. Вся литературная жизнь сосредоточена там. Здесь — заводь, подернутая зелёной ряской. Слава начинается оттуда...
— Поезжай, попробуй, — отозвалась Анна отчуждённым голосом, как бы издалека. — С чем ты поедешь? Ни денег у тебя, ни опубликованных стихов нет. Рукописные стихи не убеждают так, как напечатанные. Это психологический закон. Если собрался завоевать Петербург, то начинай с накопленным духовным капиталом. Столица не принимает нищих... Вставай, нам выходить.
В другом вагоне человек в тёмных очках немедленно сложил газету и тоже приблизился к выходу и, когда трамвай остановился, ловко выпрыгнул на тротуар, ни на секунду не отрывая взгляда от своих поднадзорных.
— Идёт, сволочь! — проворчал Есенин. — Я его сейчас проучу.
— Что ты собираешься делать? — Анна встревожилась, знала его вспыльчивость. — Выбрось это из головы!
Они вошли в темноватый подъезд, Анна, достав из сумочки ключи, подступила к двери в квартиру. А Есенин прижался спиной к стене, замер в полутьме, поджидая. Сердце его колотилось, казалось, ударяясь не в рёбра, а в стену.
Рядом послышались суетливые шаги торопящегося человека. Вот он вышел на площадку и остолбенел, увидев Анну одну.
В это самое время Есенин, стремительно подскочив к нему, сорвал с носа очки и заодно бороду, крикнул:
— Следишь, гадина! Мерзавец, бездельник.
Человек отшатнулся, инстинктивно закрыв лицо руками.
— Что вы, что вы?.. — испуганно залепетал он, пятясь назад. — Вы с ума сошли!.. Что за подозрение? Чего вам от меня надобно? Да как вы смеете!..
— Это ты как смеешь! — кричал Есенин. — Полицейская собака! Вон отсюда! Скотина!.. — Он наскакивал на ошарашенного филёра, казалось, сейчас вцепится ему в горло, брякнул о каменный пол очки, бороду, растоптал. — Вон отсюда!
Анна, подбежав к нему, оттащила:
— Сергей, опомнись! Оставь его. Что ты делаешь?..
Человек в чёрной шляпе мгновенно исчез.
Есенин стоял, тяжело дыша и морщась, как от боли, лицо было бледно, глаза прижмурены. Он выглядел в этот момент таким незащищённым и несчастным, что у Анны выступили слёзы от жалости к нему, от сострадания. Она обняла его голову. Он сказал, отстраняясь:
— Ничего, всё проходит, и это пройдёт...
В квартире они встретили, кроме своих, Попова и Воскресенского. Анна пригласила корректора нарочно — поддержать Есенина.
— Опять что-нибудь новенькое появилось на вашем горизонте, Сергей Александрович? — спросил Воскресенский, как всегда, в шутливой форме. — И, судя по вашему виду, не солнышко радостное.
— Да, весёлого не вижу. Полицейская слежка началась. — Есенин стиснул ладонями заломившие вдруг виски. — Нигде нет покоя...
Воскресенского ничуть это не удивило, даже настроило на беспечный лад.
— Теперь вы, милостивый государь, у полиции на счету, как профессиональный революционер. Гордитесь! И покоя вам не будет. Покой — удел мертвецов и мещан. Вам, Сергей Александрович, он противопоказан. И не терзайте себя, не отчаивайтесь. Дома проверьте, нет ли чего лишнего, чтобы не обнаружили при повторном визите...
— Я не отчаиваюсь, Владимир Евгеньевич, — сказал Есенин. — Всё, что связано с полицией, я всерьёз не принимаю. Меня заботит совсем другое... — Он вопросительно посмотрел на Попова и почему-то застеснялся.
Попов, до сих пор молчавший, сбил с папиросы пепел в пепельницу, сдержанно улыбнулся, поняв беспокойство и неуверенность Есенина.
— Вы принесли стихи?
Есенин поспешно встал, быстро вынул из кармана листки, подал:
— Вот, принёс... — И вернулся на место, присел на краешек стула, напряжённый, глотая вставший в горле ком.
Попов загасил папиросу, ткнув её в пепельницу, закинул ногу на ногу, стал читать. Есенин не мигая следил за ним.
Прочитав один листок, Попов передал его Воскресенскому. Затем прочёл второй, третий — все семь стихотворений. Затем встал, молча, задумчиво прошёлся по гостиной. Взгляд голубых глаз его заслонила печаль. Такой взгляд бывает у человека в моменты, когда необходимо высказать беспощадную истину, как бы ни была она горька другому. Есенину показалось, что ждёт он очень долго, а Попов всё молчал, изредка вопросительно оглядываясь на корректора.