Татьяна Фёдоровна, поглядев в окошко, беззлобно заворчала:
— Вот они, дружки твои. Ни свет ни заря, уже тут как тут. Ну вот что, Серёженька, угощать я их не буду, не обессудь. Хочешь разговаривать с ними — идите на реку или в попову беседку. Там вам не привыкать.
Есенин не успел успокоить заворчавшую мать, как в окно постучался Николай Сардановский. Рович стоял шагах в двух от него.
Сергей, звякнув шпингалетом, отворил окно.
— Приветствуем московского поэта на рязанской земле! — певуче затянул склонный к шуткам Николай. — Поздравляем вас, Татьяна Фёдоровна, с прибытием сына, которого просим отпустить с нами на берег древней Оки. — И, не дожидаясь ответа, запаясничал:
— Тебе бы, Коляда, в цирк, — усмехнулся Сергей и обернулся к матери: — Мама! Не топи баню. Отпусти меня на речку покупаться.
— Идите, но если утонете, домой не возвращайтесь!
Бледно-голубая рубашка мелькнула, и дверь захлопнулась — только Сергея дома и видели.
Трое друзей бодро зашагали к Оке, огромной синей подковой огибавшей зелёное Константиново. Совсем недавно река была запружена крепкими и аккуратными кузьминскими шлюзами, обрела большую глубину, а водная ширина между берегами измерялась теперь не меньше чем в триста сажен.
Июльское жаркое солнце высветило многоводную в этом месте Оку. Она слепила глаза, словно широченный поток расплавленного золота.
— Вы, конечно, купались? — с завистью спросил Есенин.
— Каждодневно и многократно, — ответил Сардановский. — Учти, поэт, что в Константинове никто даже и не мечтает переплыть трёхсотсаженную реку.
— А мы переплывём! — самонадеянно похвастался Есенин.
— Переплыть, пожалуй, сможем, — осторожничал Рович, — но не с места в карьер, а с подготовкой, точнее сказать, с репетицией. Сегодня давайте потренируемся на продолжительность пребывания в воде, а завтра рискнём переплыть.
Ока манила. Друзья продрались через густой тальник к реке, разоблачились и голышом легли на сочную траву. Когда хорошо прогрелись, Есенин поднялся, подошёл к реке и ногой пощупал шелковистую, мягкую воду.
— Тёплая, как парное молоко!
Рович достал из кармана кремовой толстовки мозеровские часы:
— Засечём время и узнаем, сколько смогли продержаться в воде. Было бы хорошо продержаться час.
Заметили время и по команде Есенина одновременно вошли в воду — нырять с высокого берега было небезопасно, можно нарваться на корягу.
Глубокие места обнаружились сразу, в пяти-шести шагах от берега пришлось плыть. Плавали разными стилями, вполсилы, чтобы подольше побыть в воде.
Над рекой, как ткацкие челноки, летали взад-вперёд острокрылые стрижи. На сучке, движущемся по течению, сидела стрекоза с синими прозрачными крылышками. На близком расстоянии попискивали маленькие кулички. В небе висел, распластав крылья, ястреб. Мяукали и стонали неугомонные чайки.
Первым вылез из воды Рович, посмотрел на часы и огласил результаты тренировочного заплыва: на воде продержались пятьдесят шесть минут. Для первого раза неплохо.
Рович торопливо оделся и, сославшись на какое-то срочное дело, ушёл.
Сергей и Николай с блаженством подставили голые мокрые спины солнцу. Хотя вода была тёплой, пловцы порядком озябли, устали. Лежать на прогретом солнцем берегу было неизъяснимо приятно.
Сергей зажмурился и начал было дремать, но Николай толкнул его локтем:
— Изволь рассказать, отчего ты похудел и выглядишь, как раб, строивший пирамиду Хеопса?
— Это длинная история. Коляда...
— А я тебя не тороплю. Обожаю длинные истории.
— Во-первых, я как-никак трудился в типографии Сытина.
— Ага, в корректорской. Знаю.
— Во-вторых, я был студентом университета Шанявского.
— И об этом наслышан.
— В-третьих, я до сей поры действительный член пока не Академии наук, а Суриковского литературного кружка.
— Тоже анекдот с бородкой.
— А вот дальше идёт длинная история.
— Вешаю оба уха на гвоздь внимания.
— Ни к какой политической партии я не примкнул. Мой друг большевик Воскресенский зовёт меня полуэсером, полуанархистом, но я, честно говоря, тяготею к большевикам. Они люди не фразы, а дела. Печатник Лука Митрофанов это унюхал и доверил мне партийную тайну. Большевики написали в «Правду» письмо. В письме этом рабочие поддерживают большевистскую «Правду» и осуждают вредную, предательскую позицию меньшевистской газеты «Луч».