Дружили.
Я так думаю. Я ничего. Слушала, не лезла с вопросами.
— Вдвоем было проще. Остальные из рожденных Последними, вскоре изменились. Они перестали видеть истинную суть той любви. Напротив, они питались ею, требуя больше и больше, вскоре уподобившись родителям в желании добраться до самого края этой любви.
— Они словно соревновались в том, кто изобретет более мучительный способ. А я… я слышал! — Эрханен затряс головой. — Слышал, как разум этих существ пытается избавиться от наваждения. Я слышал их боль. И отчаяние. Слабое, но все же различимое. Я говорил ему. И он тоже слышал. Пока не стал Хранителем.
— Ты завидовал мне, не спорь.
— Завидовал, конечно. Ты был первым. Всегда и во всем. Ты был сильным. Сильнее отца и всех-то в городе. Ты был красивым. Сам по себе. И не было женщины, которая не желала бы соединиться с тобой. На меня же, если и смотрели, то с недоумением. Так получилось, что именно он получил наш дар полной мерой. Мне же достались крохи, которых не хватало даже на то, чтобы очаровать человека.
Ну да, печаль печальная.
Хотя… наверное, тяжело жить, когда все вокруг распрекрасные и очаровательные, а ты — дефективный. Мне ли не знать. Пусть даже людям очарования этого не положено, но… но я помню, каково, когда на тебя глядят с жалостью.
Или с недоумением.
Мол, как это, у такой-то матушки подобное недоразумение уродилось.
— Поэтому я и начал… пытаться иначе. Говорить. Слушать. Смотреть на них. Сперва на тех, одержимых наведенной любовью, потом на других, диких. И оказалось, что вовсе они не так примитивны, как считали подобные ему, — Эрханен кивнул на брата. — И уж точно не нуждаются в нашей опеке. Они… другие. Не такие, как мы. И все-таки похожие.
— Он улетал. Далеко. Из города.
— Я просто не был к нему привязан, — пожал плечами Эрханен. — Так появилось понимание того, что мы стали пленниками своих городов. И что мир куда больше, чем нам представлялось. Я достиг края земель и даже поднялся над водами. Я летел за стаями птиц, пока не обнаружил иные земли, нам неизвестные.
— Ты не рассказывал.
— К тому времени, как я вернулся, ты стал совсем другим. И нам не о чем было говорить.
Эрханен прикрыл глаза.
— На тех землях обитали люди. Разные. Одни совсем дикие, другие… я жил среди них. И они почитали меня, хотя я не имел силы очаровать их. Я просто учил их. Многому. Разводить огонь. Строить. Лечить. Слышать мир. Там… появились первые дети смешанной крови.
— Ублюдки.
— Дети. Так уж вышло. Я все-таки был молод. И наши женщины никогда бы не взглянули на подобного мне. Что еще оставалось?
Я промолчала, ибо девице не след раздавать советы многомудрым древним драконам. Но на языке вертелось… в общем, даже шлюшки Бетти знали, как избежать нежелательной беременности.
А эти…
Тоже мне, вершители судеб мира.
— Тогда-то я и обнаружил удивительное. Мои дети не наследовали мою силу, но наследовали способность противостоять дару.
Интересно, как он это обнаружил, если даром не пользовался? Что-то мне подсказывает, что слегка великий и мудрый кой о чем умолчал.
— И дети их детей сохранили эту способность, а заодно их собственный дар, видеть силу мира и пользоваться ею, раскрылся. Еще они были умнее и сильнее сверстников.
— И ты начал плодить полукровок.
— Почему нет?
Действительно. Кто ж ему помешал бы?
— Я одного понять не могу, — поделился Кархедон. — Зачем ты вернулся?
— Затем… я полагал, что обрел свободу от города, но оказалось, это лишь иллюзия. Я стал слабеть. Далеко не сразу, но та земля, за морем, не приняла меня.
Ну… что сказать?
Повезло им. Людям.
— Когда я понял, что происходит, то испугался. Я прожил на той земле сотни лет. Я видел, как поднимаются города, как меняются люди. Я… искренне верил, что творю новый мир.
— Но веры не хватило, чтобы умереть в нем?
— Нет. И да. Я не хотел умирать. Пусть даже через сотню лет или две. Сотня лет — ничтожно мало для дракона. Мы воспринимаем время иначе, Проклятая. И порой оно летит, подобно падающей звезде.
— В общем, на самом деле наша жизнь так растянута во времени, что мы просто не успеваем обращать внимание на суету примитивных созданий, — Кархедон имел собственный взгляд на проблему. — Тем паче, что в ней нет ничего интересного. Как бы там ни было, но на нашу беду братец решил вернуться. И вернулся.
— Я с трудом преодолел море.
— Океан, — поправила я.
И заработала пару недовольных взглядов. Тоже мне…
— Это океан, который разделяет континенты. Америку и Евразию. Так в учебнике написано.