Парень остановился перед дверью, и Маша передала ему ключи.
– Я тебе не слуга! Сама открывай! – рявкнул он, но Швецова даже не взглянула на него.
Он со злостью отпер дверь и бросил сумку на порог. Маша прошла мимо него.
– А ты изменилась, – удивленно сказал он и, не попрощавшись, ушёл, а девушка с горькой улыбкой закрыла дверь и облокотилась на нее.
Пересилив усталость, она обошла квартиру, принадлежащую прежде Мышкиной. Закончив осмотр, упала без сил на диван. Все оказалось таким же сырым и скучным, как и сама Мышкина: простенькая практичная мебель, обтянутая темным сукном, немного покосившийся шкаф; из электроприборов – старый телевизор, стиральная машина и холодильник. Даже чайник Виолетта предпочитала простой, подогревающийся на газовой плите. Все было чисто, но на что ни глянь – везде читался отпечаток одиночества. Ни фотографий, ни милых сердцу безделушек, ни цветов, ничего такого, чем могла дорожить хозяйка.
На журнальном столике одиноко лежал толстый блокнот, и Маша потянулась за ним. Он упал и открылся на последней странице, где была запись. Швецова подняла его и начала читать, сразу сообразив, что у неё в руках оказался дневник Мышкиной.
«Маша снова защитила меня от менеджера, – писала Виолетта. – Чувство благодарности захлестнуло меня, как и каждый раз, когда она вступалась за меня. Ещё со школы со мной никто не хотел дружить, и когда я смирилась с этим, то стала считать, что иметь друзей не так уж и важно. И только значительно позже осознала, что в мире нет ни одного человечка, к кому я могла бы обратиться за помощью или просто поплакать на чьем-то плече. И тогда одиночество стало пугать меня. В тот день, когда ужасная истина, что я одинока, настигла меня, я плакала, а сегодня никак не могу сдержать слез радости. В мире появился человек, которому я не безразлична. Возможно, когда-нибудь я смогу отблагодарить Машу за её доброту».
На этом запись заканчивалась. Видимо, это последнее, что успела написать Виолетта. Швецова медленно закрыла блокнот, а затем в диком отчаянии швырнула его в угол, чувствуя неожиданную злость на владелицу дневника.
– Мне не нужна твоя благодарность! – крикнула она, а потом едва слышно прошептала, закрывая лицо руками. – Я не хочу быть тобой, Мышкина.
Её тело вздрагивало от рыданий и сожаления, боль и отчаяние разрывали её пополам.
Маша очень хотела жить, и ей был дан этот шанс, но не той, которую обожали родители и любил мужчина. Она оказалась запертой в чужом теле, когда её собственное было похоронено.
Казалось, что слёз больше не осталось, а жалость к себе стала невыносимой. Маша легла на диван, где раньше спала Виолетта, и закрыла глаза. Всё вокруг будто исчезло. Она не спала, но и не бодрствовала, словно находилась между реальностью и сном. Она даже не заметила как за окнами стемнело, а затем снова рассвело. Все это время она не шелохнулась. Если б не настойчивая трель дверного звонка, она бы так и оставалась в прострации. Выплыв из странного состояния, она доковыляла до двери и, даже не спрашивая, открыла её. На пороге стоял парень в униформе супермаркета, где она работала.
– Виолетта Мышкина? – спросил он.
Чужое имя резало слух. Маша все ещё не могла привыкнуть к нему, но кое-как заставила себя кивнуть.
– По указанию начальства, пока вы полностью не выздоровеете, из супермаркета вам будут доставляться продукты в любое удобное для вас время.
Швецова немного удивилась и облегчённо вздохнула. Теперь ей не придется скакать на костылях по магазинам и она была очень за это благодарна. Парень занес два объемных пакета с продуктами на кухню и, оставив номер телефона, по которому она может сделать следующий заказ, попрощался.
В гипсе было крайне тяжело передвигаться, поэтому три недели она ни разу не покинула квартиры, пересматривая вещи Виолетты и дыша ещё прохладным, но все же весенним воздухом на балконе. Маша ещё не знала, что будет делать и находилась в глубочайшей депрессии, но была рада, что осталась жива.
Настал день, когда нога окончательно зажила, и с неё сняли гипс. Девушка вышла из кабинета врача и прислонила костыли к стене, а потом впервые за три недели искренне улыбнулась – она могла ходить и это ощущение было замечательным.
«На ногах Мышкиной», – подсказало подсознание, но Швецова упрямо приподняла подбородок, и очки съехали на нос. – Нет, теперь моих!» – поправила она себя и в этот момент поняла, что смирилась. Теперь она будет Виолеттой Мышкиной и постарается прожить свою жизнь так, как хотела, будучи Швецовой.