– Максим, эта дрянь ударила меня, – захлебываясь слезами, произнесла она.
Отодвинув от себя девушку, он увидел покрасневшее лицо, и его взгляд посуровел.
– Иди ко мне в кабинет. Я сейчас разберусь и принесу тебе лёд, – твердо сказал он.
Как только дверь за Милой закрылась, Макс угрожающе подошёл к Мышкиной. Его глаза метали молнии, и Маша поёжилась от его гневного взгляда.
– Я не знаю, что здесь произошло, – яростно произнес он, – но ты не имела права поднимать руку на Милу…
– Я не понимаю, как это случилось… – прошептала Маша дрожащим голосом, – я просто хотела, чтобы она замолчала.
– Это не оправдание, – рявкнул младший Тетерев так громко, что бедная девушка вздрогнула, – Мила не просто подруга, она практически член нашей семьи, а ты…
Он шумно задышал, пытаясь держать себя в руках, но это удавалось ему с трудом. Сделав глубокий вдох, он все же смог немного подавить гнев и, по крайней мере, не кричать, а говорить спокойнее.
– Я очень тебя уважаю и ценю, но вынужден уволить…
Максим не успел договорить, так как его перебил Леонид.
– Если бы Виолетта не остановила её, пусть и не очень корректным способом, то это сделал бы я.
Макс удивленно уставился на брата, он впервые обратил на него внимание: глаза Леонида, так же как и у него самого, горели яростью, но в отличие от него, она была направлена на Лобкову. Макс тяжело вздохнул и почесал голову.
– Неужели Мила снова произнесла какую-то ужасную бестактность? – спросил он.
– Она переступила дозволенную черту, – сухо ответил Леонид.
– Понятно, – Макс ещё раз вздохнул, – пойду попробую её утешить.
Маша и Тетерев снова остались одни, но она все ещё не могла прийти в себя и едва ли это заметила. Она не собиралась бить Милу, её рука двинулась, словно сама по себе. Это был по-настоящему сильный удар. Ладонь немного подрагивала, и Маша не сводила с неё глаз. Она не заметила, как Леонид встал и подошёл к бару, налил в бокал коньяк и поднес к её губам.
– Пей! – приказал он, и девушка, не раздумывая, подчинилась, закашлявшись, когда напиток опалил горло.
После этого она будто вышла из транса и заговорила дрожащим от волнения голосом.
– Я не хотела её бить! Сама не знаю, как это произошло…
После этого её слова стали невнятными, а тело стала сотрясать крупная дрожь. Тетерев едва слышно выругался и насильно усадил её в кресло, после чего снова налил коньяк и вставил бокал ей в руку. Заметив, что рука, которой она ударила Лобкову, пунцово красная, он развернул платок и насыпал в него лед. Когда же он взял её руку и положил холод на ушибленное место, девушка вздрогнула и удивлённо посмотрела ему в глаза.
– Почему ты делаешь это для меня? – спросила она робко.
Лёня отстранился и встал, а Маша ощутила, что между ними словно выросла пропасть.
– Я сделал это не для тебя, – холодно ответил он и через минуту добавил, – можешь сейчас идти домой. А по пути подумай о том, что нажила себе опасного врага.
К его удивлению, девушка горько усмехнулась.
– После тебя все остальные кажутся ничтожными.
Лёня приподнял бровь.
– Ты считаешь меня своим врагом?
– А разве это не так? – вопросом на вопрос ответила Маша.
Неожиданно Леонид медленно улыбнулся.
– Наверное, так оно и есть.
Швецова искренне ответила на его улыбку. Уже у самой двери девушка остановилась и обернулась.
– Спасибо, – прошептала она.
– Я же сказал, что сделал это не для тебя!
– Знаю, – произнесла она, прежде чем выйти.
Конечно же, он сделал это ради Марии Швецовой. И пусть он знал сейчас её как Мышкину, но, как ни крути, это все равно было ради неё.
Едва дверь за девушкой закрылась, Тетерев залпом выпил из бокала, к которому она даже не притронулась, понимая, что его нервы натянуты как струна. Он был зол на Лобкову, затронувшую запретную тему, но в данный момент его беспокоило совсем другое.
Что за выражение было на лице Мышкиной? Глубокая печаль и страдание, отразившиеся на нем, сделали её такой беззащитной и трогательной, что в груди у него что-то дрогнуло, а в сердце защемила непонятная тоска. А её искреннее потрясение и сожаление о своем поступке едва не заставило его сорваться с места, чтобы обнять и успокоить её. Желание утешить было настолько сильным, что ему пришлось ухватиться за стол, чтобы усидеть на месте. Такие чувства были, по крайней мере, странными, ведь ещё недавно он не испытывал к ней ни капельки симпатии.