— Ты ж на колесах, Грех! — с сомнением произнес солдафон. — Нельзя же!..
— Так!.. — резко ответил Грешник. — Вот только ты не начинай!.. Сегодня у меня праздник!..
Не знаю, сколько прошло времени, но мне показалось, что летит оно незаметно. Пятью каплями, конечно, не обошлось. Буквально каждая новая тема в разговоре оканчивалась следующей стопкой водки, и я безумно радовался этим минутам, проводимым с друзьями. Кипиш уже изрядно пьяненьким языком не прекращал травить анекдоты, многие из которых оказались знакомыми, но мы с Грешником все равно ухахатывались, словно услышав их в первый раз. Чуть позже, ожидая еще одного тоста, я вдруг уставился на затейливый рисунок ковра, висящего на стене за спинкой дивана, и спросил:
— Неужели вы все сами сюда волокли?! Уютно так!.. — заключил я, обведя взглядом комнату. — Даже холодильник, блин, есть!..
— Вот, братуха…, — Кипиш придвинулся ко мне, — про холодильник лучше молчи!.. Больная тема!.. Если все остальное разобрали, а потом уже здесь собрали, то, мля, это… — солдафон кивнул в сторону холодильника. — Короче, жопа!.. Я бы лучше лишний раз на мародерку сходил, чем еще раз тащить его!..
— Да ладно тебе!.. — встрял Грешник. — Вещь‑то полезная!..
— Да иди ты, Грех!.. Чем полезная?! Дурость это ваша с Нео была, вот и все!.. А я пузо свое надрывал. Он же даже подключен никогда не был, ибо незачем!..
— Как незачем?! — Грешник потянулся за огурчиком. — А эстетика, а уют?!
— Во — во!.. В задницу твой уют!.. Кстати, прикинь, — солдафон приобнял меня за плечо и резко прижал к себе. — Этот гаврик, бляха муха, на гитаре жванькает знаешь как?! Зверь!.. Жаль, у нас гитары нет…
— Я дико извиняюсь, — произнес я, потерев живот, намекая, что хочется в туалет, — но где у вас тут…?
— Туда!.. — солдафон указал пальцем на выход из комнаты. — Прямо и налево…. Увидишь, короче!.. Там горшок и умывальник, не запутаешься!
Неширокий коридорчик провел меня мимо различных помещений. В одном из таких помещений я увидел прижатую к стене двухъярусную кровать и тумбочку со стоящим на ней огарком свечи. В центре на полу расположился электрический обогреватель. Еще одна комната оказалась совершенно пустой, а вот в следующей как раз и обосновался пластиковый горшок биотуалета. Рядом у стены стоял умывальник с зеркалом. На полочке слева я обнаружил стаканчик с зубными щетками, баллончик пены для бритья и тюбик крема после бритья, еще целлофановый пакетик с россыпью бритвенных станков. Посмотрев на себя в зеркало, я провел рукой по изрядно заросшему лицу и решил, что как только завершу отхожие дела, то обязательно побреюсь. И побрился…
— Вот это ни фига себе!.. — воскликнул солдафон, когда я вернулся. — Мы уж подумали, ты уснул там, а он…, смотри, Грех, красоту наводил!..
— Пойду я… — Не обратив внимания на возглас Кипиша, пробормотал Грешник. — Чего‑то накрыло меня…, я пойду…
Грешник попытался подняться, но его ноги подкосились, и он рухнул в кресло. И тут внутри у меня зародилось какое‑то тягучее беспокойство. Я не мог понять, с чем оно связано. Да, Грешник был явно очень болен, но при этом держался довольно бодро. Сейчас же его слабость была связана скорее с количеством выпитого, чем с болезнью, но вот эта тревога, черт…
Подхватив Грешника с двух сторон, мы с Кипешем помогли ему добраться до той самой комнаты, где стояла двухэтажная кровать. Затем уложили на нижнюю полку и укрыли пледом. Он, как показалось, сразу же уснул. Выключив в помещении свет, я вернулся к дивану, а Кипиш, пошатываясь, пошел глушить дизель. Он был уверен, что солярка вот — вот закончится, но что‑то его заставило отключить генератор вручную.
Лампы потухли, и комната продолжила освещаться лишь небольшими язычками пламени нескольких свечей. Минут через десять вернулся солдафон и с размаху плюхнулся в кресло, а затем наклонился к столику и налил еще по стопочке. Выпили. Закусили. Немного поболтали, и тут, видимо, накрыло уже меня, потому что я даже не заметил, как уснул.
Проснулся я среди ночи все с тем же непонятным чувством тревоги. В помещении повисла кромешная тьма, и я нащупал фонарь. Включил. Тонкий острый луч осветил солдафона. Он, безвольно свесив на плечо голову, мирно посапывал, сидя в кресле. Я привстал с дивана и чуть не упал. Алкоголь, блуждающий в организме, неустанно совершал свои злодеяния. Все же, стараясь устоять на ногах, я решил пройтись до комнаты Грешника. Что‑то тянуло и звало меня к нему, а беспокойство в груди нарастало.
Грешник лежал прямо на бетонном полу, свернувшись калачиком и что‑то бормоча, сильно трясся. Плед лежал рядом. Сердце в моей груди неистово застучало, выгоняя прочь опьянение, и я резко подскочил к товарищу.
— Брат!.. Брат! — я встряхнул его за плечо. — Что с тобой?!
— Борт два, два… пожар правого двигателя…
— Ты чего, брат, очнись!..
Глаза Грешника были закрыты, но сквозь веки отчетливо виднелись быстрые движения зрачков. Лицо его было покрыто потом, а на полу растеклась лужица рвотной массы. Губы его не переставали что‑то бормотать:
— Четыре пять два!.. Четыре пять два!.. Отказ управления!.. — он вдруг резко открыл глаза и вцепился рукой в мой рукав, а затем закричал. — Падаю!.. Люди…, люди внизу!.. — Падаю, бля!.. — Тоскливо протянул он и снова откинулся на пол.
— Кип!.. — вскрикнул я как можно громче. — Кипиш, твою мать!..
Солдафон появился почти через минуту. Пошатываясь и опираясь на стену, он вошел в комнату и, увидев нас, немного опешил.
— Что встал, мля?! — рявкнул я. — Помоги!..
Он подковылял ближе, и мы быстро приподняли Грешника, а затем уложили снова на кровать. В свете фонаря я разглядел темное пятно на груди друга и осветил получше.
— Твою мать!.. — зло выругался я. — Кровотечение открылось!.. Херовая из Монаха швея!..
— Чего делать‑то?! — растерянно спросил солдафон.
— Снимать штаны и бегать!.. Вот тебе и бухнули за встречу!.. — быстрым движением я поднял с пола покрывало и накрыл им Грешника. — Значит, так!.. — приказным тоном начал я. — Остаешься рядом с ним!.. Никуда, слышишь?! — я дернул Кипиша за плечо. — Никуда…, даже поссать от него не отходи!.. Я в Старый за доктором!..
Быстро, освещая перед собой фонарем, я направился к дивану, осмотрелся в поисках своей кобуры и, повесив ее на пояс, вернулся в комнату Грешника.
— Ты меня понял?! Ни на шаг!.. — пригрозил я и развернулся на выход.
— Винтовку мою возьми!.. — выкрикнул вслед солдафон.
Я ничего не ответил и рванул к трубе, ведущей на поверхность. И лишь в ушах, словно подгоняя меня, не прекращалось бормотание:
— Борт два, два… пожар правого двигателя… Предельный угол атаки… Перегрузка предельная… Борт два, два… пожар правого двигателя….
Выбираясь из подземелья, я очень переживал, что не смогу в темноте отыскать дорогу и заблужусь где‑нибудь в лесу. Но угасающие с рассветом звезды, видимо, решили по — другому. Впрочем, даже несмотря на уже достаточно хорошую освещенность, пробираться сквозь лес я все равно не решился и, мельком взглянув на карту, пошагал к ближайшей отмеченной на ней дороге. Конечно, такой крюк отнял у меня много времени, да и казался куда опаснее движения напрямик, но зато я знал наверняка, что не собьюсь с пути. Несколько раз мне попадались одинокие зомби, и одного я постарался обойти стороной, а второго пришлось напичкать свинцом, затратив на это почти всю обойму. Тогда же мне пришла мысль, что стоит подучиться стрельбе, но мысль эта оказалась мимолетной. Сейчас требовалось спасти жизнь моему другу, а это было куда важнее…
Когда я добрался до Старого собора, солнце стояло уже достаточно высоко. К счастью, контроль на воротах занял совсем не много времени, и уже минут через десять я буквально бежал по улицам городка.
— Чего долбишься, как угорелый?! — из небольшого лючка на створке ворот показались глаза охранника.
— Я Фарт!.. — запыхаясь, ответил я. — Хамиль говорил, чтоб меня пропустили!..
— Ожидай!.. — сухо ответил охранник и закрыл лючок.
Ожидать пришлось еще минут двадцать, наверное. За то время, что я отсутствовал, скорее всего, охрана на посту успела смениться уже несколько раз, и вряд ли постовые передавали друг другу, что вернется некий Фарт. Впрочем, так оно и получилось. Когда калитка на воротах распахнулась, меня встретил Хамиль.