— Будь ты проклята!
Ольге потом казалось, что его проклятие сработало как заряженное ружье, и во всем, что с ней впоследствии случилось, отзывалось то Колино, наполненное энергией ненависти пожелание.
В начале октября, узнав, что Сергей теперь квартирует комнаты где-то на Сенной, она решила идти к нему. Ольга была готова ко всему — ну пусть он прогонит ее, выбранит! — что угодно, лишь бы увидеть его.
До Сенной было десять минут хода, но пока Ольга шла — передумала на десять лет вперед, а повзрослела, кажется, на всю жизнь.
Неприглядный дом, скромная комната, изменившийся — повзрослевший, осунувшийся Сергей.
Ольга стояла на пороге и смотрела на него — зеленые звезды глаз, в которых застыли слезы, сожаление, мольба.
Сергей спокойно и чуть насмешливо спросил:
— Чем обязан?
И тогда гордая — вы такой больше не найдете! — сумасбродная женщина рухнула ему в ноги. Прости.
Он подошел, опустился к ней:
— Что ты, Леля, не надо!
Усадил в кресло, налил ей чай.
— Вот, выпей.
Ольга послушно взяла чашку, глотнула, закашлялась.
— Сережа, мы с Николаем расстались!
Его глаза цвета Невы в непогожий день встретились с ее зелеными: это правда?
Ольга кивнула — да. И на все, что хочешь, — бесконечное «да».
Сергей молчал. За эту минуту тишины Ольга прожила еще одну жизнь — если он сейчас скажет, что она опоздала, что он ее забыл, разлюбил, как тогда жить дальше?
— Ты, кажется, переживала, что я неприлично богат? — нарушил молчание Сергей. — Ну так теперь я бедный. Полюбишь такого неправильного никчемного принца?
Ольга потянулась к его губам:
— Уже полюбила.
В тот день она осталась у него, намереваясь разделить с ним все, что пошлет судьба.
О размолвке с отцом Сергей рассказал сухо: «Да, разорвали отношения, впрочем, их и не было никогда. Отец уехал в Европу, на прощание сказал, что на его наследство я могу не рассчитывать. Я ни о чем не жалею — ни о нашей ссоре, ни тем более о каких-то деньгах. Да это и смешно теперь. Полагаю, все идет к тому, что наследство мое в любом случае скоро отменят такие пламенные бойцы, как Николай Свешников».
Больше всего Ольгу интересовало, как Сергей воспринимает революцию и что он намерен делать посреди охватившего город и страну хаоса.
Услышав ее вопрос, Сергей помрачнел:
— Не знаю, Леля, я пока не понял, где мое место, с кем. Мне все больше хочется уехать на Север, где только снег и где вместо множества идей только одна — вот день начинается и хорошо! Но уехать, наверное, означало бы сбежать, а я никогда ни от кого не бегал. Пока знаю только, что я человек того мира, да христианин к тому же и новых идей не принимаю. Анархия, самосуд и власть толпы — это их новые идеалы?
Ольга посмотрела на пылившиеся в дальнем углу фотоаппараты и штативы и вздохнула:
— А ты что же, больше не фотографируешь, Сережа?
Сергей мягко улыбнулся:
— Ну какие теперь фотографии, Леля, до того ли сейчас?
Это, конечно, было счастье, но счастье напополам с тревогой за любимого человека, с каждодневным страхом — когда выстрелит, отзовется беда, ведь кажется, что-то сгущается в воздухе, происходит прямо сейчас. Ольга прислушивалась к своей интуиции, к разговорам прохожих на улицах и понимала, что в городе уже неспокойно.
В попытке оттянуть время — затаиться, переждать, в середине октября она предложила Сергею поехать на дачу Ларичевых в Павловск.
Я не могу увезти тебя, Сереженька, на твой любимый Север, но могу хотя бы куда-то подальше от этого страшного города.
Здесь, в Павловске, на краю жизни и осени, было спокойно. В мамином саду отцвели еще не все цветы и опали не все яблоки (папин любимый северный сорт только-только созрел). Холодный дом просил наполнить его теплом и жизнью.
Днем Ольга с Сергеем уходили гулять в парк: «Вон наша скамеечка, Сережа, помнишь? А здесь дура-кукушка, открутить бы ее глупую маленькую голову, так неудачно над нами пошутила!»
Вечером пили чай, разговаривали и — любили, любили.
В один из вечеров Сергей сказал Ольге, что хочет кое-что ей показать.
Он достал неприметный мешок, который привез с собой из города, и протянул Ольге зеркальце. Серебро заиграло в свете свечей; Ольга заглянула в Зазеркалье, увидела обнаженную себя — раскрасневшуюся от любви, всю перецелованную.
— Чье это, Сережа?
— Моей матери, — улыбнулся Сергей, — оно старое, еще из тех времен, когда за зеркало можно было получить целое состояние! Я храню его как память о ней. И вот еще одна память о матери — ее предсмертный подарок.
Сергей извлек на свет средних размеров картину, поставил ее на столик рядом с кроватью, где лежала Ольга.